Легкое дыхание - Иван Бунин

У поворота с большой дороги, у столба, указывающего путь напроселок, горел в темноте костер. Я ехал в тарантасе тройкой, слушал звонподдужного колокольчика, дышал свежестью степной осенней ночи. Костер горелярко, и, чем ближе я подъезжал к нему, тем все резче отделялось пламя отнависшего над ним мрака. А вскоре стало можно различить и самый столб,озаренный из-под низу, и черные фигуры людей, сидевших на земле. Казалось, чтоони сидят в каком-то хмуром подземелье и что темные своды этого подземельядрожат от переплетающихся языков пламени.

Когда его отблеск коснулся голов тройки, люди, сидевшие укостра, повернулись. Позы у них были внимательные, лица красные. Собака вдругвырезалась на огне и залаяла. Потом поднялся с земли один из сидевших. В низкомпространстве, озаренном костром, он был огромен.

— Гирла-а! — гортанно и глухо крикнул он насобаку.

Остановив лошадей, я попросил спичек:

— Добрый вечер! Нельзя ли закурить у вас?

За лаем собаки человек, который выжидательно встал передомною, крепкий, широкогрудый старик в бараньей шапке и накинутом на плечикожухе, не расслышал, злобно топнул ногой.

— Ат, каторжна! — крикнул он на овчарку и, неспуская с меня подозрительного взгляда, громко прибавил гортанным цыганскимговором: — Добрий вечiр, пану! А що милостi його завгодно буде?

Ноздри у него были вырезаны резко, борода доходила до самыхглаз. И в этих черных глазах, в черных жестких волосах, густо вьющихся из-подшапки, в жесткой, кудрявой бороде — во всем чувствовалась дикость ивнимательность степного человека.

— Да вот, закурить нечем, — повторил я. —Дайте, пожалуйста, пару спичек.

— А хiба жєсть спички у циган? — спросилстарик. — Може, пан от костра запалить?

Он отошел к костру, наклонился и спокойно кинул на ладоньруки раскаленный уголь. Я поспешил приставить к нему папиросу и кинул два-трибыстрых взгляда на маленький табор. Один из сидевших был рыжий оборванныймужик, видно, бродяга-рабочий с низов, другой — молодой цыган. Он сидел,горделиво откинув голову назад, и, охватив руками поднятые колени, искосасмотрел на меня. Синевато-смуглое лицо его было тонко и очень красиво. Белкиглаз выделялись на этом лице — и глаза казались изумленными. Одет он былщеголем: тонкие сапоги, новый картуз, городской пиджак, шелковая лиловаярубаха.

— Може, пан блукає? — спросил старик, кидая уголь.

— Нет, — сказал я и еще раз глянул на костер,который слепил меня своим ярким мерцанием. И тогда из темноты выделились серыеполы большого разлатого шатра, брошенная дуга и оглобли телеги, а возле них —самовар, горшки и большая перина, на которой лежала толстая цыганка влохмотьях, кормившая грудью полуголого ребенка. Надо всем же этим стояладевочка лет пятнадцати и задумчиво смотрела на меня печально-призывными глазаминеобыкновенной красоты.

— Може, проводить пана? — повторил старик живо.

— Нет, спасибо, — поспешил я ответить и откинулсяв задок тарантаса.

— Пошел!

Лошади тронули, копыта дружно застучали, а колокольчик так изалился жалобным стоном, перебивая лай бросившейся за нами собаки…

Не было больше тепла и запаха горящего бурьяна, в лицо веялосвежестью ночи, и опять, темнея в сумраке, бежали навстречу мне поля. Чернаядуга высоко вырезывалась в небе и, качаясь, задевала звезды. Но еще ярче, чем укостра, видел я теперь черные волосы, нежно-страстные глаза, старое серебряноемонисто на шее… И в запахе росистых трав, и в одиноком звоне колокольчика, взвездах и в небе было уже новое чувство — томящее, непонятное, говорящее окакой-то невознаградимой потере…

1902–1932