Храм - Стивен Спендер

Вчера в семь часов вечера явился Лотар. Он объяснил, что после того, как я дал ему деньги на билет в Штутгарт, он сразу же направился на вокзал. Поезд отходил только в полночь. Тогда, поскольку было только девять часов, он лег на скамейку, в качестве подушки подложив под голову свернутый пиджак и кепку. Когда в одиннадцать тридцать вечера он проснулся, кепка, выдернутая у него из-под головы, валялась на полу, а билет и деньги исчезли. Теперь у него не стало ни работы, ни денег, ни билета. Не дам ли я ему денег на дорогу еще раз? Только на билет, сказал он. На вокзал он пойдет пешком и всю ночь ничего не будет есть. Он просит денег только на дорогу, повторил он, только на дорогу.

Я сказал, что я ему не верю, потому что на другой день после того, как я дал ему деньги на билет, я встречался с Эрнстом, и Эрнст сказал, что в тот самый вечер видел Лотара в «Трех звездах».

«Das ist eine Lüge, es ist nicht wahr»^[38], — сказал Лотар.

«Что ты хочешь сказать? Это ложь?»

«В тот вечер я ни разу не видел герра доктора Штокмана в „Трех звездах“».

«Когда же ты его, в таком случае, видел?» Лотар что-то быстро подсчитал на пальцах. Потом он сказал:

«Накануне вечером».

«Он тоже дал тебе денег на железнодорожный билет?»

«Das ist auch eine Lüge»^[39], — сказал Лотар. Потом он добавил: «В „Трех звездах“ все знают, что Эрнст Штокман никогда и никому ничего не дает».

Мне не хотелось углубляться в обсуждение сильно изменившегося характера Эрнста. Я сказал:

«И все же мне с трудом верится в то, что билет, который я оплатил, и деньги, которые я тебе дал, были украдены из твоей кепки». Минуты две Лотар выразительно молчал. Потом он сказал:

«Я думал, ты мой лучший друг, не такой, как все остальные».

«Я и остаюсь твоим другом. Но в твой рассказ мне трудно поверить».

Он перешел от письменного стола к кровати и опять встал неподвижно и прямо, точно на страже, так же, как стоял рядом со мной, когда я смотрел в порнографический кинетоскоп — с тем же застывшим взглядом широко раскрытых глаз, который я нахожу необычайно волнующим. Почему-то мне вспомнилось то, как, поднимая или опуская руку, он ограничивался в разговоре главным образом тем, что произносил на своем северогерманском диалекте, Platt-Deutsch, «Ja» или «Nay» (вместо «Nein»), подобные утверждениям и отрицаниям в английском переводе Библии.

Потом он спросил:

«У тебя те мои фотографии, отпечатки которых ты мне обещал?»

«Да».

Я подошел к письменному столу, положив руку ему на плечо в тот миг, когда проходил мимо. Достав из ящика фотографии, я отдал их ему. При этом я мельком взглянул на них, осознав вдруг, что они прекрасны, потому что прекрасен сам Лотар. Как статуя может быть мелочной и расчетливой?

Я вручил ему фотографии. Он поднес их к груди и принялся по очереди разглядывать. Одну за другой он стал рвать их, разбрасывая обрывки по полу. Потом он произнес самую длинную речь, которую я когда-либо от него слышал:

«Если ты не веришь моему слову, я не хочу, чтобы у тебя были мои фотографии». — Он сказал это очень серьезно, добавив: «Теперь я прошу только об одном: уничтожь негативы», — как если бы таково было его завещание.

Пол уже понимал, что для Лотара Правда и вопрос о том, солгал ли он насчет билета и денег — вещи абсолютно разные. Правда была связана с Дружбой и его верой в то, что Пол — его Лучший Друг, der Englander. Эти понятия были сродни орденам, наградному оружию, вещам, не имеющим ни малейшего отношения к мелочным заботам о железнодорожном билете и небольшой сумме денег. Правдой были его фотографии, клочки которых лежали теперь на полу. Вскрыв несоответствие между Правдой и незначительной ложью, отчасти продиктованной необходимостью, Пол только все испортил.