Белеет парус одинокий - Валентин Катаев

Надвигались события. Казалось, что они надвигаются страшномедленно. В действительности они приближались с чудовищной быстротойкурьерского поезда.

Как хорошо было знакомо Гаврику, жителю Ближних Мельниц, эточувство ожидания летящего поезда!

Поезд еще где-то очень далеко, его еще не видно и не слышно,но длинное дилиньканье повестки на станции Одесса-Товарная уже дает знать о егоприближении. Путь свободен. Семафор открыт. Рельсы блестящи и неподвижны.Вокруг полная тишина. Но все уже знают, что поезд идет и никакая сила не можетего остановить.

Медленно опускается на переезде шлагбаум. Мальчики торопятсявзобраться на станционный забор. Стаи птиц в тревоге снимаются с деревьев икружат над водокачкой. Они с высоты уже, наверно, видят поезд.

Издалека доносится еле слышный рожок стрелочника.

И вот, совершенно незаметно, к тишине примешивается слабыйшум. Даже нет. Это еще не шум. Это как бы предчувствие шума, тончайшая дрожьрельсов, наполняющихся неощутимым звуком. Но тем не менее это – дрожь, это –звук, это – шум.

Теперь он уже ясно слышен: медленные выдохи пара, каждыйследующий явственнее предыдущего.

И все-таки еще не верится, что через минуту пролетиткурьерский. Но вот вдруг впереди неожиданно обнаруживается паровоз, охваченныйоблаком пара. Кажется, что он стоит неподвижно в конце аллеи зеленыхнасаждений.

Да, несомненно, он остановился. Но тогда почему же он такчудовищно увеличивается с каждым мигом? Однако уже нет времени ответить на этотвопрос.

Отбрасывая в стороны шары пара, проносится курьерский,обдавая головокружительным вихрем колес, окон, площадок, бандажей, тамбуров,буферов…

Бродя целыми днями по городу, Гаврик не мог не чувствоватьприближения событий. Они еще были где-то в пути – может быть, на полдорогемежду Одессой и Санкт-Петербургом, – но к тишине ожидания уже примешивался нестолько слышимый, сколько угадываемый шум неотвратимого движения.

По улицам, качаясь на новеньких костылях, ходили обросшиебородой раненые в черных косматых маньчжурских папахах и в накинутых на плечишинелях с георгиевскими крестами.

Приезжавшие из Центральной России мастеровые приносили слухио всеобщей стачке. В толпах возле участков говорили о насилии. В толпах возлеуниверситета и высших женских курсов говорили о свободе. В толпах возле заводаГена говорили о вооруженном восстании.

Однажды в конце сентября в порт пришел большой белый пароходс телом генерала Кондратенко, убитого в Порт-Артуре.

Почти год странствовал громадный, шестидесятипудовый ящик сосвинцовым гробом по чужим землям и морям, пока наконец не добрался до родины.

Здесь, в порту, его поставили на лафет и повезли по широкималлеям одесских улиц на вокзал.

Гаврик видел мрачную, торжественную процессию, освещеннуюбедным сентябрьским солнцем: погребальные ризы священников, кавалерию,городовых в белых перчатках, креповые банты на газовых уличных фонарях.

Мортусы в черных треуголках, обшитых серебряным галуном,несли на палках стеклянные фонари с бледными языками свечей, еле видными придневном свете.

Беспрерывно, но страшно медленно играли оркестры военноймузыки, смешиваясь с хором архиерейских певчих.

Нестерпимо высокие, почти воющие, но вместе с тем удручающестройные детские голоса возносились вверх, дрожа под сводами вялых акаций.Слабое солнце сквозило в сиреневом дыму ладана. И медленно-медленно двигался квокзалу посредине оцепленной войсками Пушкинской улицы лафет с высоко поставленнымгромадным черным ящиком, заваленным венками и лентами. Когда процессияпоравнялась с вокзальным сквером, на чугунной решетке появился студент. Онвзмахнул над заросшей головой студенческой фуражкой с выгоревшим добела голубымоколышем и закричал:

– Товарищи!

В этой громадной толпе безмолвного народа его голоспоказался совсем слабым, еле слышным. Но слово, которое он выкрикнул, –«товарищи» – было так невероятно, непривычно, вызывающе, что его услышали все,и все головы, сколько их было, повернулись к маленькой фигурке, повисшей намассивной ограде сквера.

– Товарищи! Помните о Порт-Артуре, помните о Цусиме! Помнитео кровавых днях Девятого января! Царь и его опричники довели Россию донеслыханного позора, до неслыханного разорения и нищеты! Но великий русскийнарод живет и будет жить! Долой самодержавие!

Городовые уже стаскивали студента. Но он, цепляясь ногами заограду и размахивая фуражкой, кричал быстро, исступленно, во что бы то ни сталожелая окончить речь:

– Долой самодержавие! Да здравствует свобода! Да здравствуетре…

Гаврик видел, как его стащили и, держа за руки, повели.

Погребальный звон плыл над городом. Пощелкивали подковыконницы. Гроб с телом генерала Кондратенко поставили в траурный вагонсанкт-петербургского поезда. В последний раз грянули оркестры.

– На-а-а! кра-а-а! ул!

Поезд тронулся.

Траурный вагон медленно проплыл за светлой оградой вытянутыхв струнку штыков, унося черный ящик с крестом на верхней крышке, мимоОдессы-Товарной, мимо предместий, усыпанных толпами неподвижных людей, мимомолчаливых станций и полустанков – через всю Россию на север, в Петербург.Призрак проигранной войны двигался по России вместе с этим печальным поездом.

Пете в эти несколько дней казалось, что в их доме –покойник. Ходили тихо. Говорили мало. У тети на туалете лежал скомканныйносовой платок. Сразу после обеда отец молча накрывал лампу зеленым абажуром идо поздней ночи исправлял тетрадки, то и дело роняя пенсне и протирая егоподкладкой сюртука.