Стоянка человека - Фазиль Искандер

– Слушай, – вспомнил Расим, – что это за бандит когда-то к тебе приходил? Это был Уту Берулава или кто другой?

– Он! Он! – вскричал Чагу. – Говорят, его расстреляли и в газете об этом прописали. Я охотился за этой газетой, но не достал. Достань ее мне!

– Зачем тебе газета, – сказал Расим, – ты лучше расскажи, как это было.

– А какой он с виду был? – спросил я у Чагу.

– Большой, – вскричал Чагу, – в эту дверь не пройдет. А глаза – на беременную взглянет – раньше времени выкинет, такие глаза!

– Оставь его глаза, лучше расскажи, что было, – перебил его Расим.

– Для гостя по-русски расскажу, – сказал Чагу, осмелев от выпивки, – а вы не смейтесь над моим русским.

– Это давно было, – сказал Чагу, обращаясь к Виктору Максимовичу, – моя старший сын, вот этот, в армии была. Значит, десять-одиннадцать лет назад. Ночью кто-то стучит. Открываю. Человек стоит.

– Что надо?

– Кушать хочу.

Я ему дал кушать и оставил ночевать. Сразу понял – скрывается от власти. Может, кровник, может, абрек – не знаю. Я не спрашиваю. Он не говорит. Ага! Вот так живет у меня три дня. Все, что мы кушаем, ему кушать даем, все, что мы пьем, он пьет. Днем он ничего не делает, только пистолета свой чистит. Ночью спит, как мы. На четвертая дня садимся обедать, вот эта моя хозяйка подала, что было. А он мне говорит:

– Чагу, пойди и достань у соседей хорошая вино.

Я чуть с ума не сошел! Я крестьянин, у меня простая крестьянская вино. Чем виновата моя вино?! Живет мой дом и посереди моего дома сирет на мой хлеб-соль!

– Моя вино плохая? – говорю.

– Плохая, – говорит.

– Моя отца, – говорю, – у твоего отца тоже батраком работала? Землю пахал, вино приносил, дрова рубил?

– Много не разговаривай, иди, – говорит, – а то узнаешь, кто такой Уту Берулава!

Если человек, как скотина, сирет на твой хлеб-соль в твоем доме, или убей его или убей себя! Зачем жить! Ага, думаю, сейчас я тебе покажу плохая вино. У меня в другой комнате висела хорошая двустволка с медвежьим жакан. Сейчас тоже там висит!

– Хорошо, – говорю, – сейчас принесу.

Он, как зверь, что-то догадал.

– Зачем туда идешь? – На двор показывает. – Туда иди!

– Деньги, – говорю, – надо взять. Кувшин вина бесплатно никто не даст.

– Хорошо, – говорит, – бери.

Ага! Я иду другой комната, снимаю ружье и выхожу. Слово не мог сказать! Смерть любая человек боится!

Я мать его не оставил! Отца его не оставил! Деда на оставил! Никого не забыл!

– Вставай, выходи, – говорю, – свинья в свинарнике надо убивать!

Он встает. Жена кричит: «Не убивай, тебя посадят!» – но я убить не хочу, так пугаю. Хочу сдать его государству в райцентр.

Вышли. Теперь как? До райцентра двадцать километров. Лошадь моя во дворе. Тигра, никого, кроме меня, к себе не допускает. Как оседлать?

Я говорю жене:

– Держи ружье! Рука, нога, голова – чем бы ни двигала – вот это нажимай! Пусть, как мертвая, стоит!

Жена моя кричит, не хочет брать ружье. Заставил! Взяла! Он стоит пять-шесть шагов.

– Чем бы ни двигала – сразу стреляй! – говорю.

Я быстро поймал лошадь, оседлал ее, вынул его пистолета из-под подушки, положил карман, сел на свою лошадь и, как скотину, погнал его впереди себя.

По дороге он просил меня отпустить. Деньгь обещал. Большие деньгь! Но я его не слушала. Я его (тут Чагу, не найдя соответствующего русского слова, по-абхазски добавил) искамчил! Всего искамчил! Даже рука устала!

Чагу снова перешел на русский.

– И он уже меня ничего не просит. И я успокоил душа. И тут мы проходили, где мелкая ольха растет. Много-много мелкая ольха. И он прыгнул в это мелкая ольха. Я выстрелил – не попал! Лошадь пустил, но лошадь быстро не может. Ветка мешай! Мелкая ольха мешай! Убежал! Я повернул лошадь. Сдал пистолета в сельсовет. И сказал. Три дня жила – не сказал. Сказал – в этот день пришла. Я боялся, что он ночь придет и наш дом пожар сделает. Я достал хороший собака. Но он не пришла. А сейчас все! Сейчас власть его стрелял!

– Лучше бы он сжег наш дом, – неожиданно по-абхазски вставила хозяйка, до этого молча и внимательно слушавшая своего мужа, – тогда уж ты построил бы новый…

Тут наш Расим стал серьезно увещевать старого Чагу, указывая ему на то, что любовь к лошадям – это, конечно, дело хорошее, и он призами на скачках прославляет свой род, но все-таки и дом наконец пора построить. Вон и семья разрослась.

– Успеем, успеем, – сказал Чагу и, с ходу зажигаясь, добавил: – слава богу, над головой не течет! А ты что в лошадях понимаешь? Охромевшую лошадь бросил в лесу! Все равно, что этого несмышленыша в чащобе оставить!

Он ткнул рукой на одного из своих внуков, вместе с братцем стоявшего, прижавшись к материнской юбке. Малыш встрепенулся и еще теснее прижался к матери.

Мы поблагодарили хозяйку за угощение, спустились во двор и прошли к машине. Объезженная лошадь все так же неподвижно с опущенным хвостом стояла на привязи.

– Приезжайте на осенние скачки, – крикнул Чагу напоследок, когда мы уже были в машине, – черкесскую пущу!

Мы поехали по узкой каменистой дороге. Младший сын Чагу, возможно, изображая лошадь, мчался за машиной до самых ворот. Добежав, он открыл их нам, помахал рукой, и мы поехали дальше.

– Единственно, в чем был прав Уту Берулава, – неожиданно без всякого юмора заметил Расим, – это то, что у Чагу вино плоховатое. И оно всегда у него было такое! Расим был прав. Но Чагу – явно настоящий лошадник, а истинная страсть не терпит соперниц.