Легкое дыхание - Иван Бунин

— Прошу!

— Я только на минутку, — ответила она сухо, входяв комнату и не глядя на меня.

Я подвинул ей кресло, сел против нее и взял ее за руку.

— Снимай, — сказал я ласково, указывая глазами наперчатку, — посиди у меня.

Она взглянула на меня, улыбнулась, но вдруг губы ее дрогнулии на глазах показались слезы.

— Елена! — сказал я укоризненно.

Она не ответила. Я повторил свои слова, но уже без нежностии пожал плечами.

— Елена! — снова начал я с раздражением. —Надо же взять себя в руки, — прибавил я, чувствуя, что говорю глупости.

Она упорно молчала. Зубы ее были стиснуты, в голубых глазах,пристально устремленных на огонь, стояли слезы.

Я с шумом отодвинул кресло, быстро застегнул на все пуговицыпиджак и, заложив руки в карманы, заходил по комнате. Но, повернув раза два илитри, снова бросился в кресло и, прикрыв глаза, спросил с холоднойнасмешливостью:

— Что же тебе угодно от меня?

Она быстро и удивленно взглянула на меня, хотела что-тосказать, но вдруг закрыла лицо руками и разразилась громкими рыданиями. И,рыдая, комкая к глазам платок, заговорила отрывистым, резким голосом:

— Ты не смеешь так говорить!.. Как ты… смеешь… когда я…так… относилась к тебе? Ты обманывал меня…

— Зачем ты врешь? — перебил я ее. — Тыотлично знаешь, что я относился к тебе по-дружески. Но я не хочу вашеймещанской любви… Оставьте меня в покое!

— А я не хочу твоей декадентской дружбы! —крикнула Елена и отняла платок от глаз. — Зачем ты ломался? —заговорила она твердо, сдерживая рыдания и глядя на меня в упор сненавистью. — Почему ты вообразил, что мной можно было играть?

Я опять резко перебил ее:

— Ты с ума сошла! Когда я играл тобою? Мы оба одиноки,оба искали поддержки друг в друге, — и, конечно, не нашли, — и большемежду нами ничего не было.

— А, ничего! — снова крикнула Елена злобно ирадостно. — Какой же такой любви вам угодно? Почему ты даже мысли недопускаешь равнять меня с собою? Я одна, меня ждет ужасная жизнь где-нибудь всельском училище, я мелкая общественная единица, но я лучше тебя. А ты? Ты дажевообразить себе не можешь, как я вас ненавижу всех — неврастеников, эгоистов!Все для себя! Все ждете, что ваша ничтожная жизнь обратится в нечтонеобыкновенное!

— Да! — сказал я со злобою, подымаясь. — Ялюблю жизнь, безнадежно люблю! Мне дана только одна жизнь, и та на какие-нибудьпятьдесят лет, из которых пятнадцать ушло на детство и четверть уйдет на сон. Ипри этом я никогда не знал счастья! Смешно, не правда ли?

Но Елена опять прижала платок к глазам и зарыдала с новойсилой.

— И поэтому ты… — заговорила она гадливо. — Ипотому ты сегодня так низко и спрятался от меня? Ты опять лжешь, чтобызакрыться пышными фразами…

Я с неимоверной быстротой схватил пресс-папье и со всегоразмаху ударил им по столу.

— Уйди! — крикнул я бешено.

И мгновенно похолодел от ужаса за сделанное. Я увидал, какЕлена вскочила, сразу оборвав рыдания, и лицо ее перекосилось от детскогостраха.

— Уйди! — закричал я опять, но уже другим, жалкимголосом.

Она распахнула дверь, и ветер, как шалый, со стуком рванул ксебе раму, с шелестом и шумом деревьев ворвался в комнату и мгновенно вырвалсвет из лампы. Я упал на постель, уткнулся лицом в подушку и заскрежеталзубами, упиваясь своей скорбью и своим отчаяньем. Тополи гудели и бушевали вомраке…

1897