Да здравствует фикус! - Джордж Оруэлл

– Спокойной ночи, милый!

Оставив ее возле билетной кассы, Гордон поплелся прочь. Через минуту кто-то вдруг дернул его за рукав, он злобно обернулся – Розмари. Сунула ему в карман купленную в табачном киоске пачку «Золотого дымка» и, не дав возразить, умчалась.

Тянулись кварталы Марлибона и Риджент-парка. Темные улицы затихли в особой усталости после воскресного дня, утомлявшего, видно, сильнее трудовых будней. К ночи поднялся ветер. Налетчиком лютым, неумолимым… Горели стертые в долгом походе ноги, мучил голод. Утром спешил и не позавтракал, ланч в том шикарном ресторане был чем угодно, только не едой. Мамаше Визбич он сказал, что уезжает на весь день, так что ужина тоже не предвиделось.

На Хэмстед-роуд пришлось постоять, пережидая поток автомобилей. Даже тут, несмотря на гроздья фонарей и блеск сверкавших ювелирных витрин, веяло мрачной безнадежностью. Зверский ветер пробирал до костей. Налетчиком лютым, неумолимым Тополя нагие гнет, хлещет ветер… Стихотворение было практически закончено, не хватало лишь двух последних строк. Опять вспомнилось счастливое утро, приволье, роса, тишина и покой на душе. Покой! Да, потому что денежки еще бренчали в кармане. Семь бобов девять пенсов, позволивших сбежать от Бизнес-бога в языческие рощи Астарты. Но недолго там попляшешь. Вмиг утекут деньжата, и давай обратно – смиренно обрезай плоть свою, скули, пресмыкайся.

В очередной волне машин взгляд его выхватил длинный, роскошный, отливающий серебром лимузин – хорошенькая штучка, на тысячу гиней тянет, не меньше. За рулем гордым гранитным изваянием затянутый в форму шофер; в салоне, смеясь, элегантно покуривая, две парочки юнцов с девицами. Четыре гладенькие кроличьи мордашки, розовые, будто подсвеченные изнутри мягким чудесным сиянием богатства.

Гордон наконец перешел улицу. Не поесть уже сегодня. Хорошо, керосин в лампе остался – хоть чай свой тайный глотанешь. Представилась своя судьба: навеки холодная койка в спальной пещере и кучи без толку измаранных листов. Полный тупик. Никогда не закончит он «Прелести Лондона», не женится на Розмари, не выплывет. Будет, как вся родня, сползать, катиться вниз, только быстрей и еще ниже, куда-то на самое темное вязкое дно.

Под ногами каменной дрожью отозвался пробежавший поезд подземки. Возникло видение лондонской, всей западной жизни: миллионы рабов, пыхтящих, ползающих подле трона Бизнес-бога. Пашни, верфи, шахтерский пот в узких сырых забоях. Толпы клерков, несущихся к восьми пятнадцати, трепещущих перед хозяином, даже в супружеских постелях покорно повинующихся. Но кому? Им – жрецам денег, толстомордым владыкам мира. Элита! Стада молодых розовощеких кроликов в роскошных лимузинах, обожающих гольф маклеров-брокеров, солидных адвокатов, изящных мусиков, банкиров, газетных баронов, писателей с невнятной половой принадлежностью, чемпионов американского бокса, дам-авиаторов, епископов, кинозвезд, официальных поэтов и чикагских бандитов.

Неожиданно нашлась рифма для последней строфы. И он зашагал, шевеля губами, читая свое новое стихотворение:

Налетчиком лютым, неумолимым

Тополя нагие гнет, хлещет ветер,

Надломились бурые струи дыма

И поникли, как под ударом плети.[21]

Стылый гул трамвайный, унылый цокот,

Гордо реющий клок рекламной афиши.

Эти толпы клерков, их дрожь и шепот.

Эти стены Ист-Энда, скучные крыши.

Всякий шепчет себе: «Зима подходит.

Боже, только не потерять работу!».

Незаметно в тебя проникает холод,

С ледяным копьем идет на охоту.

О сезонных билетах, квартирной плате,

О страховке думай, угле, прислуге,

А еще – пылесос, близнецам кровати,

Счет за дочкину школу, пальто супруге.

Ты бродил в чудесных рощах Астарты,

Где сияющий день, беззаботный, длинный.

Но холодный ветер подул, устал ты,

И к великому боссу опять с повинной.

Все мы Бога Денег блудные дети,

От него ожидаем тепла и крова.

Согревая нас, он смиряет ветер.

Подает, а затем отнимает снова.

Он следит, не смыкает тяжелые вежды,

Наши тайны видит, надежды, мысли.

Подбирает слова нам, кроит одежду,

И наш путь земной он легко расчислит.

Он остудит наш гнев, мечты стреножит,

Он швырнет нам жизнь, как монетку бедным.

Наша дань ему – этот страх до дрожи,

К унижениям привычка, к радостям бледным.

Он на цепь посадит храбрость солдата,

И поэта мысль спеленает туго,

И возникнет невидимая преграда

Меж влюбленным и нежной его подругой.