Водители - Анатолий Рыбаков

Одна машина полсмены простояла по технической неисправности, не вывезла груза, завтра этому клиенту нужно опять дать машину. Рыбсбыт прислал записку с отказом от запрошенных на завтра пяти машин; Сельхозснаб, наоборот, сообщал о неожиданном прибытии вагона с грузом и просил выделить дополнительный транспорт. Получены сведения, что на Коротчинском тракте разобран для ремонта мост, дорога там теперь в объезд, через Никуличи. Из гаража донесли, что две машины вернулись с неисправностями, которые не позволят послать их завтра на линию.

Во всем этом надо разобраться, выслушать противоречивые объяснения и оправдания, внести исправления в завтрашний план.

Подошел Тимошин, посидел, послушал, потом спросил, как работает Максимов.

– Путевые документы Максимова в полном порядке, – ответил Степанов.

– То есть?

– Делает шесть ездок в смену при норме – четыре.

– Перевыполняет?

– По документам получается так.

Подчеркивание слова «документы» звучало странно. Но Тимошин не стал уточнять, не хотелось отрывать Степанова от дела в такое горячее время.

Тимошин вышел из диспетчерской.

Кончалась первая смена, и начиналась вторая – самое оживленное время. Станочники торопятся закончить дневное задание, слесари – подготовить машины к следующей смене. Одни бригадиры сдают, другие получают наряды, одни слесари меняют полученный инструмент на марки, другие – марки на инструмент. В гараже сутолока: возвращаются и вновь уходят на линию машины, суетятся готовящиеся в дальний рейс шоферы. Дежурные механики проверяют машины и подписывают путевки. У бензоколонки крик и шум: шоферы торопятся поскорее заправиться. На мойке изо всех шлангов бьет вода, машины окутаны радужными облачками блестящих водяных брызг. Сколько ни работал Тимошин на базе, он всегда в этот час видел Полякова во дворе. Директор обычно стоял в воротах гаража и молча, ни во что не вмешиваясь, наблюдал за происходящим. Сегодня капитанский мостик пустовал. Но все шло своим чередом, по твердо заведенному порядку.

Тимошин увидел на мойке Нюру Воробьеву и подошел к ней.

– Как дела, Нюрочка?

– Ничего, – безразлично ответила она и направила из шланга струю воды под машину.

Он почувствовал в ее словах что-то недосказанное.

– Много рейсов сделала?

– Девять за две смены.

Он засмеялся.

– Отстаешь. Напарник твой Максимов шесть за одну сделал.

Нюра молчала.

– Что ты такая сердитая?

– Обыкновенная.

– Помогает тебе Максимов?

Нюра поднялась, струей воды обдала кабину, направила шланг на крылья.

– Помогает? – повторил он свой вопрос.

– Помогает… – нехотя ответила она.

Она опустила шланг и, подойдя к стене, завернула кран. Струя воды некоторое время билась о землю и затем, плеснув раз-другой, стихла.

– А ты можешь сделать шесть рейсов на кирпиче? – спросил Тимошин.

– Не берусь.

Ничего больше не сказала, села в кабину и съехала с мойки.

Когда раздался удар гонга, Тимошин был уже у своего станка. Возле него лежала кучка шестеренок, еще темных, с бесформенными зубьями и следами наварки. Это была первая партия восстановленных по его способу деталей. Теперь он сам обрабатывал их с помощью приспособления собственной конструкции. Он приладил деталь, включил станок, резец погнал серебристую вьющуюся стружку.

Пройдет несколько минут, и Тимошин втянется в привычный ритм работы, но сейчас впечатления дня еще владели им. Он думал о Нюре Воробьевой, о Степанове, старался понять их загадочные слова о Максимове. Неужели тот сплутовал с путевкой и приписал себе рейс?

А станок все журчал, и деталь вращалась, окруженная светящимся нимбом. Вот уже на ней проглянули свежие, серебристые полоски. Из бесформенной наваренной массы выступили очертания спирального зуба, который должен быть отделан с точностью до двух сотых миллиметра.

Тимошин углубился в работу.