Храм - Стивен Спендер

Теперь я понимаю, что здесь, в Гамбурге, я более осознанно счастлив, чем когда бы то ни было прежде, поскольку некая потребность, которую я всегда ощущал, удовлетворена в отношениях между Иоахимом и Вилли. У меня такое чувство, что здесь, в Германии, началась новая жизнь. Я точно не знаю, в чем состоит сия новизна, но, возможно, ключ к ее пониманию — в этих молодых немцах, по-новому относящихся к телу. Хотя я никогда не придерживался пуританских взглядов, признаюсь, что до сей поры, кем бы я перед самим собой ни притворялся, я всегда считал свое тело грешным, а собственную физическую сущность — чем-то постыдным, превозмогаемым лишь с помощью искупительных душевных достоинств. Ныне же я начинаю чувствовать, что вскоре, возможно, буду считать свое тело источником наслаждения. Вместо того чтобы мешать мне добиваться приятных взаимоотношений с людьми, оно может сделаться средством для достижения подобных взаимоотношений. Быть может, в конце концов я сумею стать полноценным человеком, а не только таким, который чрезмерно выпячивает и развивает идеалистическую сторону своей натуры, потому что не способен примириться с собственной материальной сущностью. Однако я до сих пор сомневаюсь в возможности достижения этой цели, поскольку осознаю, что обречен на поиски идеала. И все же осознание того, какой характер носит дружба Иоахима и Вилли, приободряет. Примечание: в сущности, Вилли — пустое место. Иоахим — вот кто творец и Вилли, и всех их взаимоотношений.

Примечание: из всех, с кем я здесь познакомился, больше всего общего у меня с Эрнстом. Мы с ним оба евреи. Ханни, его мать, просто блистательна.

Пол сидел у себя в комнате и записывал вышеизложенное в свой Дневник. Настроение у него было превосходное. Утром звонил Иоахим, пригласивший его к себе на семейный обед. Пока он писал, дверь отворилась — как всегда, это был Эрнст, открывший дверь и одновременно предупредительно постучавшийся. Когда Пол поднял голову, Эрнст был уже в комнате. Вид у него был такой странный, что Пол едва не упал со стула. Эрнст стремительно подбежал к нему и с ласковым, беззаботным смехом сказал:

— Да у тебя, оказывается, нервишки пошаливают!

На нем были белые резиновые тапочки, серые фланелевые брюки и белая спортивная майка. Пол уже успел привыкнуть к его необычным нарядам, но этот счел ужасным. В облегающей белой майке, светлых брюках, розовых носках и почти белых тапочках, с его серым лицом за очками в черной оправе, красовавшимися над этой одеждой, с его мертвенным взором он напоминал Полу — кого? Возможно, древнего египтянина, мумифицированного и спеленутого бинтами, подготовленного к погребению.

— Зачем это ты так вырядился, Эрнст?

— Да у тебя, Пол, и в самом деле испуганный вид! Ничего страшного не произошло. Просто я предпочитаю постоянно быть в форме. Мы с Карлом немного позанимались спортом.

— Что это за Карл?

— Ты что, не знаешь, кто такой Карл? Хотя нет, наверно, не знаешь. Это мальчик, с которым я разговаривал два дня назад, в Schwimmbad на берегу. Разве ты не слышал, как я сказал ему: «Auf Wiederseren, bis übermorgen»? К настоящему времени ты должен уже достаточно знать немецкий, чтобы это понять. Я учил Карла боксировать. По-моему, тренированность тела очень важна. Да, очень важна, особенно сейчас и особенно для нас, немцев. — Он пристально посмотрел на Пола. — Если не возражаешь, я скажу, что тебе и самому было бы полезно заняться спортом. Ты слегка сутулишься, да и грудные мышцы твои нуждаются в развитии. Избыток поэзии тело не укрепляет, даже укрепляя дух. В новой Германии люди, подобные нашему другу Иоахиму, предпочитают стихи, сочиненные на теле, а не на бумаге. — Внезапно он умолк, а потом, вытянув руки вверх, сказал: — Смотри, я сейчас тебе покажу.