Идиот - Федор Достоевский

Суматоха с генералом во всякое другое время кончилась быничем. И прежде бывали с ним случаи внезапной блажни, в этом же роде, хотя идовольно редко, потому что, вообще говоря, это был человек очень смирный и снаклонностями почти добрыми. Он сто раз, может быть, вступал в борьбу совладевшим им в последние годы беспорядком. Он вдруг вспоминал, что он “отецсемейства”, мирился с женой, плакал искренно. Он до обожания уважал НинуАлександровну за то, что она так много и молча прощала ему, и любила его даже вего шутовском и унизительном виде. Но великодушная борьба с беспорядкомобыкновенно продолжалась недолго; генерал был тоже человек слишком“порывчатый”, хотя и в своем роде; он обыкновенно не выносил покаянного ипраздного житья в своем семействе и кончал бунтом; впадал в азарт, в которомсам, может быть, в те же самые минуты и упрекал себя, но выдержать не мог:ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал безмерного иневозможного к себе почтения и в конце-концов исчезал из дому, иногда даже надолгое время. В последние два года про дела своего семейства он знал разветолько вообще или по наслышке; подробнее же перестал в них входить, не чувствуяк тому ни малейшего призвания.

Но на этот раз в “суматохе с генералом” проявилось нечтонеобыкновенное; все как-будто про что-то знали, и все как-будто боялись прочто-то сказать. Генерал “формально” явился в семейство, то-есть к НинеАлександровне, всего только три дня назад, но как-то не смиренно и не спокаянием, как это случалось всегда при прежних “явках”, а напротив — снеобыкновенною раздражительностью. Он был говорлив, беспокоен, заговаривал совсеми встречавшимися с ним с жаром, и как-будто так и набрасываясь на человека,но всё о предметах до того разнообразных и неожиданных, что никак нельзя былодобиться, что в сущности его так теперь беспокоит. Минутами бывал весел, ночаще задумывался, сам, впрочем, не зная о чем именно; вдруг начинал о чем-торассказывать, — о Епанчиных, о князе, о Лебедеве, — и вдруг обрывал ипереставал совсем говорить, а на дальнейшие вопросы отвечал только тупоюулыбкой, впрочем, даже и не замечая, что его спрашивают, а он улыбается.Последнюю ночь он провел охая и стоная и измучил Нину Александровну, котораявсю ночь грела ему для чего-то припарки; под утро вдруг заснул, проспал четыречаса и проснулся в сильнейшем и беспорядочном припадке ипохондрии, который икончился ссорой с Ипполитом и “проклятием дому сему”. Заметили тоже, что в этитри дня он беспрерывно впадал в сильнейшее честолюбие, а вследствие того и в необыкновеннуюобидчивость. Коля же настаивал, уверяя мать, что всё это тоска по хмельном, аможет, и по Лебедеве, с которым генерал необыкновенно сдружился в последнеевремя. Но три дня тому назад с Лебедевым он вдруг поссорился и разошелся вужасной ярости; даже с князем была какая-то сцена. Коля просил у князяобъяснения и стал, наконец, подозревать, что и тот чего-то как бы не хочетсказать ему. Если и происходил, как предполагал с совершенною вероятностьюГаня, какой-нибудь особенный разговор между Ипполитом и Ниной Александровной,то странно, что этот злой господин, которого Ганя так прямо назвал сплетником,не нашел удовольствия вразумить таким же образом и Колю. Очень может быть, чтоэто был не такой уже злой “мальчишка”, каким его очерчивал Ганя, говоря ссестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд ли онсообщил какое-нибудь свое наблюдение, единственно для того только, чтобы“разорвать ей сердце”. Не забудем, что причины действий человеческихобыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потомобъясняем, и редко определенно очерчиваются. Всего лучше иногда рассказчикуограничиваться простым изложением событий. Так и поступим мы при дальнейшемразъяснении теперешней катастрофы с генералом; ибо, как мы ни бились, апоставлены в решительную необходимость уделить и этому второстепенному лицунашего рассказа несколько более внимания и места, чем до сих пор предполагали.