Маруся отравилась. Секс и смерть в 1920-е - Дмитрий Быков

Тумин и Велярская ушли со второго действия.

— Может, я ничего не понимаю, но это невыносимо скучно.

— Вы грубый пролетарий.

— Должно быть.

Вышли на улицу.

— Пройдемтесь пешком. Хотите?

— С удовольствием.

Тумин взял Велярскую под руку. Медленно пошли по бульвару.

— Вы замужем?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Так, просто. Интересуюсь.

— А почему это вас интересует?

— Да меня многое интересует, что вас касается.

— Например?

— Например, как вы проводите день? Что вы целый день делаете?

— Ничего не делаю.

— Решительно ничего?

— То есть делаю: читаю, гуляю, хожу в гости, в театр, к портнихе, за покупками.

— А муж?

— А муж занят своими делами. Приходит домой поздно, усталый, ложится отдохнуть, потом опять уходит. Иногда уходим вместе.

— Так что вы как бы не замужем?

Велярская засмеялась.

— Это и называется быть замужем. А быть вместе целый день называется иначе.

— Как же?

— Ну, я думаю, вы не настолько грубый пролетарий, чтобы таких вещей не знать.

Тумин крепче прижал ее руку к своей.

— Вы ужасно милая женщина, Нина Георгиевна. Я понимаю Пономарева.

— Уже?…

Они засмеялись и пошли еще медленней.

— Странный вы человек! Вы спрашиваете, что я делаю. А что я могу делать? Трудиться?

— А почему бы нет?

— Как? В какой области?

— У меня, конечно, может быть один ответ: в коммунистической.

— Пожалуйста! С громадным наслаждением; если это будет забавно.

— Очень мило! Если это будет забавно!

— Конечно. Если не забавно, то зачем я стану тогда делать.

Тумин нахмурился.

— Вот, вот. Тут-то оно и начинается.

— Что начинается?

— Черта, через которую не перескочишь.

— Какая черта?

— Женская. Все женщины такие. И самые квалифицированные — особенно.

— Я не понимаю, про что вы говорите.

— Я говорю про то, что забавного в коммунизме ничего нет и что поэтому у коммунистов нет настоящих женщин, а есть такие, которые давно забыли, что они женщины. Поэтому коммунист бежит к буржуазным дамам, корчит перед ними галантного кавалера, старается спрятать свой коммунизм подальше, потому что он, видите ли, незабавный, и понемногу развращается.

Велярская засмеялась.

— Это относится как к членам партии, так и не членам, да?

— Вы хотите сказать, относится ли это ко мне? Да, относится.

Велярская заглянула ему в лицо.

— Вы как будто даже рассердились. Простите меня, если я в чем-нибудь виновата.

Тумин отвернулся.

— Вам смешно, а мне грустно. Женщина — ужасная вещь. Особенно для нас, коммунистов. Хуже всякой белогвардейщины.

Велярская отстранилась и высвободила руку.

— Ну, знаете! Если общество буржуазной дамы вам так вредно, то лично я могу вас от этой неприятности избавить. Я совершенно не заинтересована в вашем коммунистическом падении.

Они подошли к подъезду.

Тумин прижал ее ручку к губам.

— Простите меня, Нина Георгиевна. Я вам чего-то наболтал. Больше не буду.

— Просите прощенья как следует.

Тумин взял обе ручки и поцеловал каждый пальчик.

— Ну, простила. Звоните мне.

И скрылась за дверью.

Тумин постоял в задумчивости.

Подъехали двое на извозчике. Человек в котелке слез, а другой уселся поудобней.

— А Сандарова с Ниной Георгиевной я все-таки сведу.

Котелок засмеялся и вошел в подъезд.