Мадемуазель Шанель - К. У. Гортнер

* * *

Элен и мадам Обер были счастливы видеть меня, особенно после того, как я успокоила их и сказала, что все понимаю, они ни в чем не виноваты и не могли не открыть магазин. У нас ведь живое дело, немецкие солдаты в увольнении стоят возле моего бутика на первом этаже в очередь, чтобы купить духи. Я вошла через черный ход, и Элен показала мне пустые полки на складе:

— Скупают даже то, что стоит на витрине, мадемуазель. Все хотят, вернувшись домой, похвастаться вашим фирменным знаком, чтобы доказать, что они были не где-нибудь, а в самом Париже. И вовсе они не такие невежественные и грубые, но нам уже просто нечем торговать, все запасы закончились. Пришлось снова взять на работу бывших наших работниц, чтобы как-то удовлетворить спрос. Так было каждый день. Осталось что-то около сотни флаконов. К завтрашнему дню, в крайнем случае к послезавтрашнему, все будет продано.

Проверив бухгалтерские книги, я убедилась, что она права.

— А как насчет флаконов, которые мы перенесли в квартиру?

— Все продали, — ответила она. — Простите, но выбора не было.

— Нет-нет, все в порядке. Им нужны духи, и нам приказали их продавать. Тут уж ничего не попишешь, — сказала я, повторяя слова Миси. — Дайте-ка я позвоню Полю Вертхаймеру. Ему лишь придется увеличить постоянное поручение оптовому торговцу. После всех неприятностей, которые я пережила благодаря ему, это самое меньшее, что он может для меня сделать.

— Мы уже пробовали, — сказала мадам Обер. — До месье Вертхаймера не дозвониться.

— Это еще почему? — нахмурилась я.

— Его нет во Франции. Они с братом отправились в Нью-Йорк. Когда мы позвонили оптовому торговцу, нам сказали, что фирма «Буржуа» и ее филиалы были поручены их кузену Раймону Боллаку. Но он не захотел с нами разговаривать. Сказал, что будет говорить только с вами.

— Отлично! — Я сгребла бухгалтерские книги и направилась к лестнице. — Позвоню из квартиры. Продавайте все, что осталось, а я постараюсь достать еще.

Остаток дня я посвятила пререканиям по телефону с Раймоном Боллаком, недавно назначенным инспектором дочерней компании «Духи Шанель». Он оказался упрямым, как только может быть всякий, у кого в жилах течет кровь Вертхаймеров. Он привел меня в бешенство, когда стал ссылаться на возросшие расходы на транспорт и другие препятствия, которые немцы чинят для того, чтобы вымогать дополнительные проценты за увеличение поставок моих духов. Расхаживая по комнате с телефонной трубкой и таская за собой провод, я в конце концов не выдержала, разоралась на него в трубку и чуть не выдернула провод из стены. Пришлось признать, что его на кривой кобыле не объедешь, но в результате этой ругани с ним я еще раз твердо убедилась: надо поскорее избавляться от мертвой хватки Вертхаймеров, держащих меня за горло своим партнерством уже восемнадцать лет. Судебные тяжбы и судебные запреты на них не действовали, я потеряла свое кресло в правлении собственной компании, и это после того, как потратилась на огромные гонорары своим адвокатам. Сколько можно терпеть такое безобразие?

Отзвуки моей горячей дискуссии, должно быть, были слышны внизу: когда я снова спустилась в бутик, уже заполненный немцами, мадам Обер вопросительно посмотрела на меня.

— С ним невозможно разговаривать! — выпалила я в ответ. — Ждите меня завтра.

Я выскочила на улицу, поймала такси и помчалась на улицу Риволи настолько злая, что, если бы не начинающийся вечер и народ кругом, я бы точно достала шприц и всадила себе дозу прямо здесь, на заднем сиденье машины.

* * *

У Миси я несколько успокоилась. Жожо пребывал в своем обычном саркастическом настроении, рассуждал о том, что в конце концов немцы заставят его полюбить свиные сардельки. Мы с Мисей отправились в спальню, где я сделала ей укол — у нее самой руки тряслись. После этого ей сразу стало лучше, и она рассказала, что Кокто со своим любовником, актером Жаном Маре, сбежали на Лазурный Берег, воспользовавшись гостеприимством писательницы по имени Колетт и ее мужа-еврея.

— Они уехали к Колетт? — фыркнула я. — С чего это вдруг, черт возьми? Она же всегда терпеть не могла людей нашего сорта. Разве она тебе не рассказывала, в какой пришла ужас, когда узнала, что я собираюсь замуж за Ириба?

— Да, это правда, я знаю.

В глазах Миси появился хищный блеск. Ей до смерти надоело сидеть в четырех стенах в обществе своего Жожо и его ядовитых сигар, она жаждала поскорее предаться своему любимому занятию — сплетням — и, не тратя времени даром, тут же принялась передавать мне самые последние подробности жизни нашего капризного и непредсказуемого драматурга.

— Разумеется, как только Колетт увидела нашего Жана — Жан, натурально, принял приличную дозу опиума, словно назавтра объявили конец света, и выпил у нее все, что можно пить, кроме морской воды, — то заявила, чтобы они немедленно убирались из ее дома. Они там откалывали такие номера… В общем, она страшно перепугалась, что это привлечет внимание нацистских шпионов и ее мужа арестуют.

— Не понимаю. Ей-то чего беспокоиться? На юге ведь немцев нет.

Мися бросила взгляд на Жожо, храпевшего на диване после целой бутылки дешевого столового вина и тарелки какой-то отвратительной еды.

— Ходят слухи, что правительство в Виши пляшет под их дудку, — сказала она, снова поворачиваясь ко мне. — Отто Абец, посол рейха, ненавидит евреев. Всем известно, что у него, как и у Гитлера, это пунктик, оба настоящие параноики.

Интересно. Меня всегда поражало, каким образом, находясь, как она утверждает, в полной изоляции, Мися умудряется держать нос по ветру и знать все, что происходит за стенами ее дома. Еще я подумала, что довольно страшно слушать рассуждения вслух про политику нацистов, когда они ходят по улицам под окнами этого самого дома.

— А что Лифарь? — спросила я, меняя тему. — Я еще не сообщила ему, что вернулась. Он все еще танцует?

— А что ему сделается? — Она скорчила гримасу. — Даже додумался пригласить лично Гитлера, когда фюрер прибыл сюда с визитом. Провел с ним экскурсию по «Гранд-опера». Заявил, что Гитлер ему очень понравился. Говорит, никто так с ним хорошо не обходился со времен Дяги.

— Да, ну что поделаешь, тщеславен. Думает, он так красив, что ни один мужчина не устоит.

Мися самодовольно улыбнулась:

— Кто его знает, может, и правда. Гитлер, говорят, большой оригинал. Во всяком случае, Лифарь сам превратил себя в удобную мишень. Ему бы надо поостеречься. В Париже ни один человек, кроме него, так горячо не приветствует приход немцев. — Она помолчала, так пристально глядя на меня, что я смутилась. — Ну а ты, дорогая, каковы у тебя планы? Ты уже успела произвести впечатление хоть на парочку нацистов?

— Прошу тебя… — Я закатила глаза к потолку, но она, как всегда, видела меня насквозь.

— Признавайся, кто он? — потребовала она ответа. — Ну скажи, что это не какая-нибудь высокопоставленная свинья типа Геринга.