Лермонтов - Алла Марченко

Назначенное на 20 декабря 1832 года восстание (в отличие от русских декабристов, декабристы грузинские, «цвет юношества края», предполагали произвести «народное возмущение») не состоялось. Срочно явившись в Тифлис, Александр Гарсеванович Чавчавадзе сделал все, чтобы «отклонить намерения молодежи» и убедить безрассудных «оставить пустые замыслы». Но было поздно. Замыслы: «овладеть в Тифлисе главными местами, заградить путь через Дарьяльское ущелье, образовать регулярное народное войско и продолжать действовать против русских не массами, но шайкой» – перестали быть тайной заговорщиков и, как и следовало ожидать, дошли до генерал-адъютанта Г.В.Розена, командира Отдельного Кавказского корпуса и главнокомандующего гражданской частью на Кавказе. Начались аресты. Тридцать восемь человек были сосланы на неопределенный срок в отдаленные губернии России без права возвращения на родину. Чего лишилась Грузия в результате этого перемещения, можно себе представить хотя бы на примере судьбы одного из заговорщиков, князя Палавандашвили-младшего, или, как его переименовали на русский лад, Евсевия Осиповича Палавандова.

За участие в заговоре князь был определен унтер-офицером в расположенный в Финляндии штрафной исправительный полк, а по освобождении от солдатской лямки отправлен служить лесничим в Архангельскую губернию, в Печорский край. Оказавшись волей случая единственным «начальником» огромного пространства без меры в ширину и без конца в длину, равного чуть ли не целому европейскому государству, Евсевий Палавандов в течение почти четверти века был, по свидетельству очевидцев, неподкупным охранителем и защитником прав и интересов печорцев, а паче всего «беззащитной бедности», за что и получил от благодарного населения немереного своего «владения» титул князя Печорского. Вряд ли имя будущего печорского князя было известно Лермонтову; в то время унтер-офицер Финляндского армейского полка еще ничем не отличался от остальных пострадавших, но его наверняка поразили, не могли не поразить, рассказы о княжне Тамаре, бывшей, по утверждению Евсевия Палавандова, центром антирусского заговора.

Племянница царевича Александра, которого заговорщики планировали посадить на грузинский трон, красавица Тамар сыграла роковую роль в судьбе многих молодых грузин, увлекавшихся ею «до самозабвения»: они вступали в тайное общество и произносили пламенные антирусские речи не по убеждению ума, а для того только, чтобы произвести хоть какое-то впечатление на прекрасную и недоступную царевну, за что и расплатились пожизненной разлукой с родными и родиной, и это в лучшем случае…

Разговоры о роковой красавице-грузинке Лермонтов, кстати, мог слышать и в Тарханах, в пору своего первого офицерского отпуска: за участие в антирусском движении княжну выслали в соседний с Пензой Симбирск. Комментаторы, пытаясь отыскать прототип «прекрасной, как ангел небесный», и коварной, «как демон», грузинской Клеопатры из пленительной баллады Лермонтова «Тамара», переворошили множество исторических хроник, пока не обнаружили где-то в XVII веке подходящую имеретинскую царицу Тамару, якобы сочетавшую в себе редкую красоту с вероломством. Но вряд ли однополчане Лермонтова по Нижегородскому полку, «природные грузины», получившие образование в военных заведениях Петербурга, так хорошо знали отечественную историю; зато история царевны Тамар, «всесильные» чары которой испытали на себе, была у всех на памяти, равно как и возникший в разгоряченных головах дерзкий план: заградить Дарьяльское ущелье и действовать против русских не массами, а шайкой и, следовательно, не щадить и не пропускать во внутренние районы страны никого – кто бы ни двигался по Военно-Грузинской дороге: ни пастуха, ни купца, ни воина. И вот что интересно: по делу о заговоре 1832 года проходило около ста человек «прикосновенных»; ту же цифру называет и Лермонтов, описывая страшный ночной пир в Дарьяльском сторожевом замке: