Николай Клюев - Сергей Станиславович Куняев

О пьесе «Красная Пасха» мы можем судить лишь по газетным отчётам — тем более интересно вчитаться в их пышущие эмоциями и трогательные в первобытной стилистической неграмотности и смысловой обнажённости строчки.

«ВЕЧЕР В ПАМЯТЬ КАРЛА МАРКСА

…На вечере выступил — первый раз у нас в городе — т. Н. Клюев, наш близко-родной поэт-коммунист, певец перезвонов сосен милой Олонии…

В вступительном слове т. С. Ручьев рассказал биографию К. Маркса, т. П. Ваксберг познакомил присутствующих с коммунизмом, т. М. Мехнецов в горячей речи сказал о том, что „царствие коммунизма придёт и царствию его не будет конца“, а т. Н. Клюев, встреченный громом аплодисментов, произнёс „малое слово от уст брата-большевика“ — „На пороге Счастья и Вечности“.

В 3-м отделении Вытегоры первыми увидали полную глубоких символов революционную пьесу т. Н. Клюева — „Красную Пасху“…

Пьеса заканчивается торжественным пением рабочих „Христос Воскресе из Мертвых!..“

С этой песнью радости народной Пасхи разошлись по домам те, кто искал, но не нашёл на трудовом вечере большевиков того, о чём часто приходится слышать на всех углах и закоулках в сплетнях про большевиков-коммунистов…»

В «Вытегорской коммуне» (уже в 1919 году) товарищ Александр Богданов, печатая большую статью о Клюеве «Пророк нечаянной радости», уделил место и «Красной Пасхе».

«Пьеса вызвала много разных противоречивых толков. Священник С. Марков с церковной кафедры назвал пьесу „Кровавой Пасхой“, небывалым кощунством.

Действительно, пьеса затрагивала больные нервы умирающего утончённого язычества.

Многими слушателями она была превратно понята.

Внешний рисунок прост, но действительно зрителям, привыкшим к реалистической драме, трудно было уловить гамму тонких ажурных символов…»

Но — несмотря на все «трудности восприятия» Вытегорский комитет РКП(б) принял пьесу восторженно. Он, как передали вытегорские «Известия», принёс «глубокую благодарность дорогим товарищам Н. А. Клюеву и М. Н. Мехнецову, всей „Красной Пасхе“: Мать-Земле (Н. Ф. Сидоровой), Любви-невесте (Л. И. Потаниной), Ангелу (Н. Г. Кучнеровой), Сыну-Воле (П. М. Ваксберг), Мщению (А. А. Абакумову), всем „Юным струнам“, К. Николичеву и духовому оркестру, всем, принявшим участие в вечере, всем, почтившим память нашего великого учителя и друга — Карла Маркса».

Всё это вместе взятое может произвести на современного человека чрезвычайно странное впечатление, но для тех людей ничего странного в происходящем не было.

* * *

«Великий Пётр был первый большевик» — так написал в поэме «Россия» Максимилиан Волошин, увидев в современных ему большевиках петровскую государственную «хирургию», петровскую жажду ломать через колено оставшиеся древние устои и обычаи, петровскую ненависть к старой вере — впрочем, не только к старой, если вспомнить его «всешутейший и всепьянейший собор», петровское стремление «научить Россию у Запада» и, конечно, то, что никакая плата человеческими жизнями за претворение в действительность задуманных проектов Петра не останавливала…

Клюев революцию воспринимал в антипетровском и в целом — в антиромановском ореоле (по-хорошему уж — в «антиголштинском», ибо в 1730 году пресеклась династия Романовых по мужской линии, а в 1761-м — и по женской, и фамилию носили выходцы из Голштейн-Готторпской династии) — как возмездие за всё содеянное на Руси за последние 250 лет…

«В Соловках, на стене соборных сеней изображены страсти: пригорок, дерновый, такой русский, с одуванчиком на услоне, с голубиным родимым небом напрямки, а по серёдке Крестное древо — дубовое, тяжкое: кругяш ушёл в преисподние земли, а потесь — до зенита голубиного.

И повешен на древе том человек, мужик ребрастый; длани в гвоздиных трещинах, и рот замком дорожным, англицким заперт. Полеву от древа барыня в скруте похабной ручкой распятому делает, а поправу генерал на жеребце тысячном топчется, саблю с копиём на взлёте держит. И конский храп на всю Руссию…

Старичок из Онеги-города, помню, стоял, припадал ко древу: себя узнал в Страстях, Россию, русский народ опознал в пригвождённом с кровавыми ручейками на дланях. А барыня похабная — буржуазия, образованность наша вонючая. Конный енерал ржаную душеньку копием проболеть норовит — это послед блудницы на звере багряном, Царское Село, царский пузырь тресковый, — что ни проглотит — всё зубы не сыты. Железо это Петровское, Санкт-Петербурхское…»

Все переосмысленные символы Евангелия и Апокалипсиса были очевидны читателям газеты «Звезда Вытегры», где стихотворение в прозе «Красный конь» появилось в апреле 1919 года. Сам же Клюев вкладывал в написанное ещё один смыл, ведомый лишь ему самому. Когтем скребли по душе строки Есенина: «Не изменят лик земли напевы, не стряхнут листа. Навсегда твои пригвождены ко древу красные уста». И Николай вслушивается в пророчество «старичка с Онеги-города», что «вздыбится Красный конь на смертное страженье с Чёрным жеребцом. Лягнёт Конь шлюху в блудное место, енерала булатного сверзит, а крестцами гвозди подножные вздымет…» Тогда и «сойдет с древа Всемирное Слово», срок которому уходит далеко в глубь времён, ибо у «старичка» клубок слёзный «в горле со времён Рюрика стоит»…

И — свершилось. К вящему восторгу поэта.

«Нищие, голодные мученики, кандальники вековечные, серая убойная скотина, невежи сиволапые, бабушки многослёзные, многодумные, старички онежские, вещие, — вся хвойная пудожская мужицкая сила, — стекайтесь на великий красный пир воскресения!

Ныне сошло со креста Всемирное слово. Восколыхнулась вселенная — Русь распятая, Русь огненная, Русь самоцветная, Русь — пропадай голова соколиная, упевная, валдайская!»

И это уже дохристианская Русь мешается с христианской — и одна неотделима от другой, и «старичок с Онеги-города», и воскресшее, подобно Христу, Всемирное слово, Русь огненная соединяются в едином праздничном действе с Матерью-Землёй, Любовью-невестой, Сыном-Волей — героями «Красной Пасхи».

И внимают они песне олонецких скопцов, чьи слова вынесены в эпиграф «Красному коню»: