Крестьянский бунт в эпоху Сталина - Линн Виола

Повседневные формы сопротивления служили инструментом моральной экономики в борьбе за выживание. Историкам неизвестны намерения и мотивы тех, кто практиковал такие формы сопротивления, однако вполне логично предположить, что эти действия стали результатом сочетания протеста, голода и отчаяния. С уверенностью можно сказать, что в те годы борьба за существование и выживание превалировала над политическими актами сопротивления. Однако в результате она все равно означала сопротивление, по крайней мере в официальном толковании и дискурсе. Сталинистская политическая культура воспринимала любую попытку крестьян экономически обезопасить себя и обеспечить жизненно необходимыми ресурсами как скрытую форму сопротивления, равносильную уголовно наказуемому деянию — вредительству или даже государственной измене.

Власти расширяли понятие «врага», в данном случае — «кулака». Этот процесс достиг своей кульминации в начале — середине 1930-х гг., когда государство пыталось обуздать «распоясавшихся» крестьян путем полного искоренения остаточных проявлений их независимости. К 1931 г. прежние классовые и социальные категории были полностью вытеснены сталинистским манихейским представлением о крестьянстве. Жители деревни либо становились членами колхозов, либо автоматически причислялись к кулакам. Точно такая же классификация применялась для коллективных хозяйств в голодные годы. Целые деревни были депортированы из-за невыполнения обязательств по госпоставкам^{978}. Несмотря на «ликвидацию кулака как класса» и формальную приостановку массовых депортаций крестьян к середине июля 1931 г.^{979}, местных партработников призывали сохранять бдительность. Сталин считал, что страна находится в состоянии войны. Отвечая на письмо Шолохова, выступавшего против кровавых бесчинств на Дону, Сталин избегает любых социальных категорий и использует понятие «хлеборобы»: «…Уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов…»^{980}

Деревню продолжали делить на классы, а точнее, выделять среди ее жителей врагов. «Кулацкие настроения», о которых Ленин писал десятилетием ранее, продолжали витать в умах крестьян. После 1930 г. многие члены колхозов обвинялись в неспособности «изжить в себе кулака» и адаптироваться к новой системе социалистической собственности^{981}, а середняки и даже бедняки — в том, что они руководствуются «кулацкими инстинктами». Когда в 1932–1933 гг. государство начало предъявлять крестьянам обвинения в массовых кражах, кулаками стали считать всех, кто «расхищает социалистическую собственность»^{982}. Согласно печально известному «Закону об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», принятому 7 августа 1932 г., «врагами народа» становились те, кто воровал или вел незаконную торговлю^{983}. В условиях тотальной войны с крестьянством любое действие, результат которого мог быть истолкован как сопротивление, признавалось таковым вне зависимости от намерения, мотива и причины; нейтральность исключалась^{984}.