Последний танец Марии Стюарт - Маргарет Джордж

– Граф Лестер возвращается, – внезапно сказал Сесил. – Возможно, королева прислушается к нему, если все остальное окажется бесполезным. Он побуждает ее к действию, но письма не так убедительны, как личные призывы.

– Между тем послы Шотландии и Франции уже начали агитировать за нее, подрывая решимость ее величества. И нам отнюдь не помогает то обстоятельство, что змея избрала мученичество и хочет, чтобы Елизавета публично казнила ее. Ее величество может сохранить ей жизнь хотя бы ради того, чтобы пресечь это намерение. Иногда мне кажется, что это злокозненное создание ниспослано Богом ради испытания нашей веры! О, Сесил! Какой неблагодагодарной работой мы занимаемся!

Сесил пожал плечами.

– Пусть себе играет в мученицу, – сказал он. – Самые жестокие преступники постоянно твердят о Боге, потому что Он единственный, кто может переварить их.

– Хоть бы лорд Лестер поскорее приехал! – Уолсингем обратил печальный взор к небу. – Пусть его чары подействуют на королеву!

* * *

Елизавета стояла перед зеркалом в своих покоях в Ричмонде. Она носила только ночную сорочку, и ее голые ноги выглядывали из-под подола. Парик был снят, и волосы рассыпались по ее плечам. Лишенная всех земных украшений – колец, ожерелий, кружева, парчи, набивки и грима – она смотрела на то, что осталось.

Если она прищуривалась, то могла допустить, что мало изменилась после восшествия на престол: по-прежнему стройная, волосы сохранили золотисто-рыжий оттенок, и большинство зубов еще на месте. Ей исполнилось пятьдесят три года, и она больше не могла рожать детей. Ее тело, избавленное от тягот материнства, сохранило девические черты и необычно юный вид. Вместе с тем она понимала, что последний роман покончил с ее надеждой иметь потомство. После карикатурных ухаживаний Лягушонка все было кончено.

«Я сохранила девственность, а девственность сохранила меня, – подумала она, разглядывая себя. – И я благодарна за это».

Она закуталась в мантию и закрутила волосы на затылке, скрепив их серебряной пряжкой. Потом она налила в бокал немного сладкого кипрского вина и сделала глоток. Воздержанность в еде и питье тоже помогала ей сохранять здоровье.

«Мой отец был необыкновенно тучным в моем возрасте, – подумала она. – Помню, как кто-то сказал, что в его дублет можно поместить троих крупных мужчин. Я еще не прожила так долго, как он; он умер в пятьдесят пять лет, но задолго до этого называл себя стариком. Но я вовсе не чувствую себя старухой!

Смерть… Я не ощущаю ее присутствия поблизости. Во всяком случае, не от естественных причин, но…»

Она допила вино и некоторое время сидела, разглядывая узор на инкрустированной крышке стола. На столе также стоял человеческий череп как memento mori, напоминание о бренности бытия, а ее молитвенник был раскрыт на странице с изображением Смерти, настигающей невинных людей, – Смерти в образе неотвратимого рока, шепчущего: «От меня не избавиться никаким мастерством в земных пределах». Другой девиз был выгравирован на гробнице с фигурой лежащего рыцаря: «Ни ум, ни смелость, ни победа / Не в силах сбить ее со следа».

Елизавета поежилась и закрыла книгу. Потом она провела пальцами по щекам, ощущая твердые скулы под туго натянутой кожей.

Елизавета редко чувствовала себя такой одинокой, как теперь, когда ей исполнилось пятьдесят три года. Ее девичество теперь было решенным и неизменным делом. Роберт Дадли, ее милый Робин, граф Лестерский, уже семь лет состоял в повторном браке. В прошлом году она была лишена его общества при дворе, так как он командовал английскими войсками в Нидерландах. Она была разочарована его действиями там, раскрывшими меру его честолюбия. Однако ей не хватало его здесь, в Англии.

Война в Нидерландах была ужасной ошибкой. Запасы казначейства истощались, несмотря на ее бдительность и экономность. Мало-помалу она втягивалась в более обширную религиозную войну на истребление, которой стремилась избежать. Отношения с Испанией становились все более напряженными и грозили скорым началом военных действий. Обстоятельства вынуждали ее выступать в роли главной защитницы протестантской веры.

И наконец, оставалось дело с королевой Шотландии.

Казалось, никто не понимал дилемму Елизаветы, не сознавал, в каком бедственном положении она оказалась. Никто не сочувствовал ее нежеланию казнить свою родственницу, носившую королевский титул. Она была совершенно одна.

«Несмотря на парламент, несмотря на преданных слуг, таких, как Сесил и Уолсингем, несмотря на тысячи верных подданных, заявлявших о готовности умереть за меня, лишь я властна покончить с этим, – подумала она. – Это я должна подписать смертный приговор, и вся тяжесть вины ляжет на меня. В глазах всего мира я одна буду нести ответственность за это.

Это истинное бремя монарха: в конечном счете я должна сама принимать решения и нести ответственность за последствия. До сих пор я могла разделять это бремя с моими советниками и народом; мы были едины во всем. Но хотя сейчас они убеждают меня подписать смертный приговор, решение принадлежит только мне».

Виновна ли Мария? Безусловно. На этот раз не правосудие отправляет ее на плаху; если бы дело ограничивалось правосудием, то ее уже давно бы казнили. Это решение сильно запоздало.

Елизавета развернула миниатюру королевы Шотландии, которую хранила у себя долгие годы. Там была изображена молодая, обворожительная королева, только что вступившая на престол в Шотландии. Из той же обертки она извлекла кольцо с бриллиантом, которое Мария отправила ей по прибытии в Англию, называя его залогом дружеской помощи от английского монарха. Маленькое кольцо сверкало и переливалось в свете свечей. Елизавета повертела его в руке, словно могла заметить что-то пропущенное раньше.

«Это всего лишь игрушка, – подумала она. – Невозможно поверить, что такая мелочь привела к роковым последствиям, что королева может умереть из-за этого кольца».

Может умереть? Многие уже умерли. Это не греза и не игрушка, а настоящее memento mori.

На следующее утро Елизавета облачилась в свои любимые цвета – красно-коричневый и золотой – и надела ожерелье из черного жемчуга, некогда принадлежавшее королеве Шотландии, чтобы весь день помнить о присутствии Марии. Лорды уже давно продали ей это ожерелье, когда Марию впервые попытались лишить трона. Изумительное ожерелье; жемчужины не были по-настоящему черными, но имели глубокий, опалесцирующий пурпурно-серый оттенок и блестели, как виноградины на лозе под поздним осенним солнцем. Мария потеряла так много… Елизавета искусно нанесла грим, имитирующий девичий румянец, и надела лучший парик с самыми густыми и сияющими локонами. Теперь женщина в зеркале являла собой возвышенный вариант бледной худой фигуры вчерашним вечером; теперь Глориана выходила на солнечный свет в полном блеске своего величия.

Приезжал Роберт Дадли, и она хотела выглядеть так, какой всегда была рядом с ним. Время не могло повлиять на их отношения, равно как и его жены или ее фавориты. Летиция Ноллис, Кристофер Хаттон и Уолтер Рэли были лишь дополнением к этой паре – Роберту и Елизавете.