Массмедиа с древнейших времен и до наших дней - Уильям Бернстайн

Через два года коммунизм окончательно рухнул в самом СССР. 19 августа 1991 года группа заговорщиков в высшем руководстве страны устроила путч против Михаила Горбачева. Они не сознавали, что СМИ вряд ли окажутся на их стороне. Заговорщики даже захватили часть оборудования телевизионной башни в московском районе Останкино (высотой 540 метров), однако переманить журналистов и продюсеров им не удалось – страна уже давно и решительно выбрала гласность.

Телевизионные программы того дня привели в полное недоумение как советских, так и иностранных зрителей. Заговорщики заменили «живые новости», характерные для новых времен, ходульными сообщениями на коммунистическом жаргоне прежних лет. А вечером 19 августа путчисты допустили и вовсе необъяснимый промах – устроили пресс-конференцию, формат которой породила гласность.

На вопросы журналистов отвечал, как ни странно, не самый авторитетный среди восьми главных заговорщиков – Геннадий Янаев. Он и сделался олицетворением краха старого режима. Телевизионная камера – безжалостный, бессердечный инструмент в руках умелого оператора, способный превратить любое событие в красноречивый образ. Так произошло с Ричардом Никсоном в ходе пятичасовых дебатов во время президентской гонки шестидесятых годов.

Вечером 19 августа 1991 года Елена Поздняк, опытный продюсер программы «Время», продемонстрировала всем силу телевидения. Долгие годы она убирала с экрана тик, заикание и речевые дефекты Леонида Брежнева. На сей раз она поступила ровно наоборот: продемонстрировала все недостатки заговорщиков. Хотя у Янаева звучный и властный голос, на тот момент «спикер» путчистов страдал от насморка, а руки его предательски дрожали. Поздняк выпятила эти недостатки, и зрители невольно припомнили русскую поговорку: «Руки трясутся, будто кур воровал». Журналисты в зале забросали путчистов вопросами; один язвительно поинтересовался здоровьем Янаева, другая – Татьяна Малкина – еще более сурово спросила, понимают ли путчисты, что совершают государственный переворот. Янаев попытался что-то ответить, а Поздняк перевела камеру на презрительное лицо Малкиной.

Офицеры КГБ и военачальники с недоумением наблюдали это зрелище. Те, кто занимал выжидательную позицию, переметнулись к Горбачеву и Ельцину, а те, кто поддерживал путчистов, поняли, что поставили не на ту лошадь.

Журналист программы «Время» Сергей Медведев в телевизионном репортаже, которым смог бы гордиться Дэн Разер, показал российский Белый дом, перед защитниками которого, готовыми к штурму, выступал Борис Ельцин. Телевизионные операторы вставили в репортаж знаменитый момент – Ельцин на танке; это невольно напомнило советским зрителям Ленина, выступавшего в 1917 году с броневика у Финляндского вокзала. Большую часть пленки операторы Медведева потратили на съемки у Белого дома, а канал Си-эн-эн распространил по миру сюжет с танком.

«Голоса» записывали и собственные передачи. «Радио Свобода» занимало помещение на верхнем этаже российского Белого дома. Большинство россиян в провинции не отходили от приемников. Поведение журналистов разозлило путчистов, которые приказали Медведеву прекратить съемки. Слишком поздно: 19 августа телевидение и «голоса» продемонстрировали, что заговорщики слабы и нелегитимны, и тем самым лишили их поддержки армии, КГБ и советского народа.

Следующей ночью, 20 августа, события на баррикадах, выросших вокруг Белого дома, вступили в решающую фазу. Путчисты вызвали для штурма здания спецназ. Они забыли, что в январе Горбачев приказывал этим же бойцам штурмовать задание телевизионной башни в Вильнюсе. То нападение вызвало негативную реакцию населения. Когда путчисты вызвали спецназовцев к Белому дому, большинство бойцов попросту отказалось подчиниться приказу. (Те же, кто подчинился, предприняли несколько неудачных попыток штурма.) В ходе этого противостояния погибли трое защитников Белого дома.

Еще одна важная подробность августовского путча: заговорщики были уверены, что изолировали Горбачева и его семью от внешнего мира на черноморской даче в Форосе. Оказалось, что это не так. Офицеры охраны остались лояльными Горбачеву и сумели наладить примитивную радиосвязь. У зятя Горбачева нашелся портативный приемник «Сони», с его помощью семья советского президента слушала «голоса». Из радиопередач Горбачев узнал, что заговорщики ведут себя абсолютно некомпетентно, а потому отверг их требование покинуть президентский пост по причине «слабого здоровья».

Отказ спецназа стрелять в защитников Белого дома доказывает, что информация сыграла свою роль в развенчании деспотического режима. Впрочем, советский коммунизм разрушили не только приемники, самиздат и магнитофонные записи. Не будь система прогнившей, не выйди на улицу смелые люди, рисковавшие своими жизнями, Советская власть, возможно, существовала бы и поныне. Тем не менее, ее легитимность подточили «голоса» и копировальная бумага – с этим не поспоришь.

Конечно, постарались и «голоса» с телевизионными каналами, транслировавшие в прямом эфире избиения граждан. В прежние времена о событиях в Вильнюсе благополучно бы умолчали, и командиры спецназовцев избежали бы позора. Но в январе 1991 года телекамеры в Вильнюсе не прекращали работать, а власти сделали козлами отпущения злополучных офицеров. Когда этих же командиров снова призвали убивать невинных граждан, они, должно быть, подумали: «Единожды солгавши, кто тебе поверит?»

История самиздата и магнитиздата не будет полной без мемуаров Никиты Хрущева. После отставки 13 октября 1964 года он жил спокойной жизнью пенсионера, но гордился тем, что, разоблачив злодеяния Сталина, «ослабив вожжи» и допустив некоторую свободу, изменил к лучшему советское общество. Накануне отставки он позвонил своему старому другу Анастасу Микояну и заявил:

Разве могло кому прийти в голову сказать Сталину, что он нас не устраивает, и предложить ему уйти в отставку? От нас бы мокрого места не осталось. Теперь все иначе. Исчез страх, и разговор идет на равных. В этом моя заслуга.

Разумеется, до 1953 года ни один отставленный советский чиновник высшего ранга не мог надиктовывать свои мемуары на магнитофон, как поступил Хрущев в 1966 году. (Бывший генеральный секретарь был не слишком образованным человеком и диктовал лучше, чем писал.) Воспоминания отца записал его сын Сергей.

Как и Павел Литвинов, Никита Хрущев отличался самоуверенностью и позволял себе спорить с властью. Весной 1968 года член политбюро Андрей Кириленко и два других высокопоставленных партийных чиновника пригласили Хрущева и велели тому прекратить работать над мемуарами. Он отказался:

Вы можете у меня отобрать все – пенсию, дачу, квартиру. Все это в ваших силах, и я не удивлюсь, если вы это сделаете. Ничего, я себе пропитание найду. Пойду слесарить, я еще помню, как это делается. А нет, так с котомкой пойду по людям. Мне люди подадут. – Он взглянул на Кириленко. – А вам никто и крошки не даст. С голоду подохнете.

Хрущеву не требовалось уточнять, что если он – больной семидесятичетырехлетний старик, которого соотечественники запомнили прежде всего как руководителя, который открыл правду о сталинских преступлениях, – вернется на завод или пойдет просить подаяния на улицах, страна немедленно узнает об этом от «голосов».