Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль - Мария Тортика (Лобанова)

Основное внимание Раковского в Париже занимали тривиальные дела, связанные с поддержанием текущих международных контактов. Он тщательно работал над нотной перепиской с французскими правительственными органами, обменивался письмами с депутатами Ж. Поль-Бонкуром, Бертоном, Демерье и др., с де Монзи.^[710] К Раковскому обращались многие французы, а также граждане других стран, русские и советские граждане, находившиеся за границей, с многочисленными частными просьбами и письмами. Во многих случаях он отвечал лично на великолепном французском языке. В некоторых письмах содержались воспоминания о прошлом, о работе Раковского в болгарском социал-демократическом движении, его переговорах с правительством Скоропадского в Киеве в 1918 г. и т. д.^[711]

Как советскому политическому деятелю и члену правившей компартии Раковскому доставляли удовлетворение письма, в которых зарубежные деятели то ли искренне, то ли по другим, самым разнообразным, в том числе корыстным, побуждениям выражали симпатии к преобразованиям, происходившим в СССР. Американец Айви Ли писал ему по возвращении из Москвы, что видел там много интересного и полезного. Вместе с тем он обращал внимание на вынесение несправедливых приговоров карательными внесудебными советскими чрезвычайными органами.^[712] Раковский был вынужден оправдываться: применялась, мол, обычная процедура, предусмотренная законом для исключительных случаев, в состав чрезвычайных «троек» входят не только представители ОГПУ, но также Наркомата юстиции и Верховного суда СССР. Явно лукавя, на этот раз далеко не вполне чистоплотно, Раковский излагал официальную позицию советских властей: «Американское общественное мнение не нашло чрезвычайными меры, предпринятые во время войны правительством против шпионов. Почему же извращается, что мы вынуждены обороняться от подлинного агрессора, который в случае успеха превратит в руины не только нашу страну, но и всю Европу?»^[713] Христиан Георгиевич прекрасно осознавал спекулятивность и нечестность своего ответа, подмену одной проблемы другой, хотя он, очевидно, искренне считал, непомерно ее преувеличивая, реальной угрозу военного нападения европейских государств на СССР. К этой его позиции мы еще возвратимся.

Но писем, подобных тому, какое написал А. Ли, было немного. Частная корреспонденция была не только лояльной, но восторженной. Посылая Раковскому свою книгу, писатель Морис Парижанин, в будущем известный переводчик произведений Л. Д. Троцкого на французский язык, 10 июля 1927 г. просил принять его работу «в знак преданности нашему общему делу и беспримерной любви к советскому народу – творцу будущего человечества».^[714]

В течение нескольких месяцев обе стороны готовились к проведению франко-советской конференции по проблемам долгов и кредитов, которая открылась в помещении МИДа Франции 25 февраля 1926 г.

Проблема заключалась в том, что в 1918 г. правительство Ленина отказалось платить по облигациям и акциям российских компаний, в том числе липовым, да еще пригрозило опубликовать список взяточников во Франции – журналистов и политиков за последние 20 лет. В наибольшей степени пострадали французские владельцы русских ценных бумаг, прежде всего мелкие собственники. В 1922 г. на Гаагской конференции было договорено, что платить будут только по государственным (4 млн), но не по частным (6 млн)^[715] долгам. Так что актуальность проблемы сохранялась в полной мере.

Переговорам предшествовала довольно длительная подготовка, в которой вместе с Раковским участвовал прибывший во Францию и два раза (в конце ноября и в середине декабря 1925 г.) побывавший в Париже Г. В. Чичерин (в промежутке нарком отдыхал на юге Франции). В предварительных переговорах с французской стороны участвовали министр иностранных дел Бриан, генеральный секретарь МИДа Бертло и другие деятели.^[716]

17 декабря Х. Г. Раковский вместе с Г. В. Чичериным выехал в Москву. Он пробыл в столице почти полтора месяца, здесь отпраздновал начало нового, 1926 года, возвратился в Париж 6 февраля. В течение января дипломат участвовал в заседаниях Политбюро, на которых обсуждались внешнеполитические вопросы, в частности связанные со взаимоотношениями с Францией.^[717] Рассматривался, в частности, состав советской делегации на предстоявших переговорах. Часть решений была отправлена в «особую папку».

26 января Раковский был официально назначен председателем делегации СССР на переговорах с Францией.^[718] Состав делегации был довольно представительным, хотя и не включал в себя деятелей Наркоминдела такого высокого уровня, какие участвовали в переговорах с Великобританией. Коллегами Раковского по делегации стали руководящие работники ВСНХ А. Н. Долгов и Г. Л. Пятаков, торгпред во Франции П. Г. Мдивани, члены коллегии Наркомфина Е. А. Преображенский и И. И. Рейнгольд, заместитель наркома финансов А. Л. Шейнман, член коллегии Наркомторга, в прошлом болгарский революционер Б. С. Стомоняков, председатель ВЦСПС М. П. Томский.^[719] Томский стал заместителем главы делегации, но на переговорах никак себя не проявил.

Раковский возвратился во Францию в начале февраля. Недели, непосредственно предшествовавшие началу официальных переговоров, были тревожными. 5 февраля, как раз тогда, когда Раковский находился на пути в Париж, под Ригой было совершено нападение на советских дипломатических курьеров, которые везли секретную почту в Берлин. Т. И. Нетте был убит, И. А. Махмасталь тяжело ранен. Свидетелем бандитского акта был секретарь Раковского Зелинский, ехавший в том же вагоне вдогонку за своим шефом и после нападения охранявший почту дипкурьеров. Зелинский дал показания, из которых явствовало, что нападение было организовано заранее. Нападавшие открыли дверь купе Нетте и Махмасталя с возгласом «Вот он здесь!».^[720] Советская устная и печатная пропаганда развернула очередную кампанию против «происков международного империализма», не ожидая расследования произошедшего, которое установило чисто уголовный характер преступления.