КГБ против СССР. 17 мгновений измены - Александр Шевякин

Операция «Перестройка» просто не состоялась бы; да и процесс не пошел, если бы не мелькали заявления, что Комитет-де против «демократизации». И это было поддержано со стороны, выдававшей себя за противную, а на деле бывшей заодно: «…именно КГБ оказался благодаря своей элитарности почти единственной силой, не затронутой коррупцией и поэтому противостоящей мафии»[451]. Такое заявление, на которое многие обратили внимание и которое принято многими за чистую монету — это санкция для КГБ на его борьбу с коррупцией, его индульгенция на все. Они-то чисты по той простой причине, что там до поры предпочитали не воровать по мелочи. Потому что настоящий игрок редко позволяет себе размениваться: он берет все главное и только один раз.

Вышли сотни публикаций на тему того, что КГБ — якобы противник перестройки[452]. И делалось это столь виртуозно, что многие приняли написанное за истину в последней инстанции. Когда не хватало действенных доводов, сочинялись-распространялись стишата: «Товарищ, верь: пройдет она, // Так называемая гласность. // Вернется вновь госбезопасность // И вспомнит ваши имена!»

Все документы КГБ в адрес ЦК заканчивались успокоительными выражениями:[453]. Понимай-де: все нормально, и еще: молчите, дураки, и не вмешивайтесь в наши дела — вы же ничегошеньки не смыслите в них! И это действительно так: никто ничего не понимает, так как советской прослойки специалистов, не зависимых от Лубянки и разбирающихся в тонкостях безопасности-то, нет! Это облегчало задачу… Все, что делалось комитетчиками в деле сохранения реноме, было на высоком профессиональном уровне. Кого хочешь они могли свести с ума, выдать черное за белое, вывернуть ценную информацию негодной стороной, запутать в простом вопросе. «…Все это такая информация, подтверждения которой если и есть, то лежат за семью печатями. Или, наоборот, опубликованы, но в таком виде, что этим фактам никто не верит»[454]. И тут автор совершенно прав. Ибо очень важно ухватить информацию, подаваемую за истинную, сделать вид, что ей поверил, а самому между тем заглянуть за ее обратную сторону и найти скрываемую там правду.

За свою версию о том, что КГБ был-де против «демократизации», они держались до самого конца и обрабатывали послушное общественное мнение со всех сторон. К 28 ноября 1991 г. все уже кончилось, как они об этом говорят, можно уже встать из-за стола, назвать все вещи своими именами, нет же! — вкидывают новую «активку». Обозреватель «Литературки» Ю. Щекочихин спрашивает М.С. Горбачева: «Щ. — Михаил Сергеевич, а жил ли в вас страх перед КГБ? (…) Г. — Нет, страха не было. Если бы я их боялся, то я бы ничего не смог сделать. Щ. — Ну, а настороженность по отношению к ним? Г. — Я знал их силу! И то, что теперь я могу сказать, тогда, раньше, я сказать бы не мог. Я должен был их переиграть…»[455]. Здесь все вранье. Не столько Михаил Сергеевич переиграл КГБ, сколько последний переиграл нас.

Был достигнут эффект полного непонимания. Как у героев тогдашнего анекдота. Один говорит: «Слушай, я никак не могу понять, что происходит в стране? Другой: „Подожди, я тебе сейчас все объясню!“ — „Не надо. Объяснить я и сам могу. Я понять не могу!“» Действительно, описать ситуацию в связных терминах не мог даже среднестатистический обыватель в привычных схемах здравого смысла. Более тяжелым было состояние коммунистических функционеров — те все пытались описать через тот суррогат марксизма-ленинизма, что был в их голове, где уж им было что-то понять на более сложном уровне. Даже самые простые схемы не отражались в голове у коммуниста, а уж применение хотя бы того же принципа «он думает, что я думаю, что он думает»[456]им и вовсе не по плечу. А противник использовал приведенные нами выше методы во всех нужных ситуациях. И в этом нет ничего удивительного для серьезной политики. Вспомним нашего героя. Он — сын революционера Владимирова. Он же — советский разведчик Исаев. Он же — штандартенфюрер СС Штирлиц. Он же — инженер Бользен. Иногда — в поезде — представлялся дипломатом.