Каменная ночь - Кэтрин Мерридейл

Она как будто вскользь упоминает комсомол (разговаривай мы на двадцать лет раньше, в то время, когда КПСС все еще была у власти, акцент в ее рассказе, без сомнения, был бы сделан на другом). Членство в этой организации еще больше отдалило ее от родной деревни и покинутой семьи. Анна Тимофеевна стала полноценной советской гражданкой, а ее мать продолжила существовать в состоянии полной неопределенности в деревянном доме на окраине Саратова. Но именно от этой пожилой женщины Анна Тимофеевна привыкла слышать новости о своей семье, история которой продолжается уже в пересказах матери.

Энтузиазм Анны Тимофеевны не был порождением большевистского мира, многочисленных эвфемизмов 1930-х годов или результатом победы над Германией – он зародился гораздо раньше. Мать Анны Тимофеевны родилась в деревне в глубинке, в центральном черноземном регионе России в самом начале XX века. Эта женщина не рассматривала свою жизнь в терминах прогресса или классовой борьбы. В ее представлении мир был местом, в котором ход вещей определялся добром и злом, Богом и царем, раем и адом, а также Страшным судом. В эту вселенную комсомол не вписывался. Разница в поколение подразумевала представление о жизни полной невзгод, а не цветения надежд. Когда дочь говорит о своей семье, над ее рассказом довлеет тень матери, она вспоминает разговоры, которые, должно быть, вела с матерью, те моменты, в которые два поколения по-настоящему встречались. Анна Тимофеевна объясняет: “Она была трагической женщиной. Ее судьба оказала влияние на всех, кто остался рядом с ней. Мне единственной удалось спастись”.

А значит, череду последовавших несчастий можно объяснить только велением судьбы. Это странный рассказ, который походит на тревожное эхо другого мира. История семьи помещается не в политический контекст, не в контекст государственного насилия, но в область примитивного проклятия, наложенного на членов семьи. Слушая это свидетельство, следует запастись терпением, потому что, изучая его в поисках знакомых элементов, той исторической правды, которая может быть использована в работе историка, упускаешь правду о жизни этой женщины. В ее повествовании отдельные смерти приобретают трагическую форму. Тем, что она сама уцелела и выжила, она обязана чуду: ей была ниспослана уникальная благодать.

Рассказ ее вызывает у слушателя вопросы и сомнения. Возможно, в нем есть путаница и самообман. По мере того как история обрастает подробностями, она периодически меняет русло, проходя в опасной близости от той границы, что отделяет трагедию от фарса. Происходит это без ведома рассказчицы, в силу формы и тона ее повествования. В нем слишком много повторов. Подсознание отторгает темноту, особенно если рассказчик вспоминает уже свои воспоминания, столько раз пересказанные, что они утрачивают связь с реальными событиями прошлого, и в силу своей слабости превращает нежелательное и неприемлемое в комедию. Тот же самый рефлекс не дает представить себе масштабы потерь, не дает свести воедино в одном предложении образ повторяющейся боли с осознанием того, что и этот человек – тот самый, что произносит эти слова, – был свидетелем всего произошедшего, был травмирован этим опытом и принадлежит к тому же самому роду человеческому, что и ты сам.

Отец Анны Тимофеевны вернулся из трудового лагеря уже через год. Он стал пить – в ее рассказе нет другого описания этого человека – “и умер через сорок дней”. К тому времени, по крайней мере, одного из его сыновей уже не было в живых. Когда Таня и дядя забрали Анну, ее мать взяла старшего сына, того самого, который был “почти уже мужчиной”, и оставила малышей – одному из них было два года, а второму четыре – дома одних, предоставив им самим заботиться о себе. Сама же отправилась на поиски пропитания в надежде выменять вещи на что-нибудь съестное. “Она оставила им запас еды на три дня, но они, конечно, все съели сразу. Очень уж голодные были”, – объясняет Анна Тимофеевна. Когда мать не вернулась через три дня, мальчики пошли ее искать. В то время на улицах было полно беспризорников, до которых никому не было никакого дела, и на двоих мальчишек никто не обратил бы особого внимания. Когда мама возвратилась, их все еще не было дома.

“Начали их повсюду разыскивать, в больницах, в моргах, но мальчиков никто не видел, – продолжает их сестра, пересказывая эту историю так, как будто речь идет о другой жизни. – Они и фамилии своей не знали. В конце концов нашли Валю. Он сказал, что они все съели, а потом младший начал плакать, и Валя сказал ему, что они пойдут и найдут свою маму. Они бродили по улицам. Иногда люди их действительно подкармливали. Но маленького так и не нашли. Мы до сих пор не знаем, что с ним случилось. Он был совсем слабый, его легко можно было заманить куда-нибудь. Может быть, он попал в больницу. Он не смог бы объяснить, кто он и откуда. Мама его повсюду искала. Она всегда верила, что он все еще жив. Их кормили, знаете. Так что, возможно, он и не умер. Женя его звали”.

Валя, тот самый четырехлетний мальчик, дожил до подросткового возраста. Он пошел в саратовскую школу, семья заново налаживала свою жизнь, казалось, Валины шансы на достойное будущее непременно возрастут. Они строили новый дом. “Шел 1940 год. Еще не успели настелить крышу. И однажды утром он говорит: мама, зови врача, я умираю. Вот так просто. И в тот день его не стало, еще до вечера”, – рассказывает Анна Тимофеевна. Мать осталась с Сашей, старшим мальчиком. “Он воевал в финскую войну, – рассказывает его сестра и стучит по столу в такт своим словам. – Он воевал на фронтах Великой Отечественной; он учился в военной школе при Верховном совете; он стал офицером. У него было двое детей. Ему было 37 лет”. На дворе стоял 1959 год. Саша тренировал каких-то новобранцев. Произошел несчастный случай. Он крикнул солдату, чтобы тот укрылся в окопе, а сам не успел и оказался единственным в зоне поражения гранаты.

То, каким образом рассказывалась каждая история, не оставляло сомнений, чем она должна была закончиться. Даже смерть матери – по дороге в церковь вместе с Таней она поскользнулась и попала под пригородную электричку – кажется проявлением неотвратимого рока. “Еще один шаг, только один, и с ней ничего бы не случилось”, – твердит дочь. Однако, чтобы объяснить смерть собственного сына, Анна Тимофеевна создала целый набор интерпретаций. Вовка на два месяца пережил собственного отца. Проклятая судьба его бабушки – влияние, которое он впитал как ее приемный ребенок, – неотступно присутствовала в его жизни. “Мне мама сказала: «Я рада его любить – она знала, что я не ревновала, – но он разделит мою участь», – шепчет Анна Тимофеевна. – Так и случилось. У него было три инфаркта миокарда. Ему было 47 лет. Моя мать была трагической женщиной”. Однако мои вопросы заставили ее придумать еще один вариант ответов, полных сложноустроенных отношений и противоречивых предрассудков, из которых состоит любая жизнь. “Нет, я никогда не рассказывала ему о его происхождении”, – говорит она, отметая мое предположение, что ее сын мог переживать из-за травмы, которая выпала на долю его родителям и приемной матери. “Это здесь совершенно ни при чем. Его сердце. Дело было в его личной жизни: его жена его отвергала. Нет, она от него не ушла. Она, гхм, умерла. Она умерла за три года до его смерти. Умерла от рака. Она была, понимаете ли, странным человеком. У меня сложилось впечатление, что она боялась любить. Она всегда все высчитывала. Мне кажется, я думаю, что на самом деле она умерла, она заболела раком, потому что была такой злобной”.