Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь - Сара Дюнан

Все оказалось так просто: молодая женщина, жаждущая любви, – и красивый, обаятельный молодой человек, жадный до удовольствий и питающий слабость к женщинам с бледной кожей и светлыми волосами. Страхи, которые этот красавец юноша мог испытывать по поводу будущего союза с дочерью папы, испарились, стоило ему лишь взглянуть на нее. В ее голубых глазах светился острый ум, и, казалось, она не проявляла интереса ни к политике, ни к грязным сплетням. Она сразу пришлась ему по душе. Между ними быстро возникла взаимная симпатия, и хотя Альфонсо изо всех сил старался держаться приличий, в те несколько недель, что оставались до свадьбы, он не мог не дать ей этого понять.

Лукреция, все еще считая себя повинной в смерти Педро Кальдерона, постоянно волновалась и нервничала. Ей непривычно было видеть мужчину, не являющегося членом семьи, столь раскованным и непринужденным в ее обществе. Первые несколько дней она наблюдала за ним не менее пристально, чем он за ней, зачастую они перехватывали взгляды друг друга и тут же разражались смехом, чтобы скрыть смущение.

Альфонсо вообще много смеялся. Ей нравилось это, как нравилось и то, как запросто он веселится и как им с Санчей легко и радостно вместе. Рядом с ними она вспоминала, как когда-то была так же счастлива с Чезаре. Чезаре… с ним у нее были связаны другие страхи, но, разумеется, она отказывалась признаться в них даже самой себе. Его дружелюбное отношение к Альфонсо казалось искренним. И все же… она опасалась дать волю чувствам на случай, если брат переменит свое мнение.

Однако во Франции у Чезаре были собственные дела и заботы, и даже он не мог находиться в двух местах одновременно. Лишь Санча и Джоффре стали неофициальными свидетелями развития чувств этой влюбленной пары.

В первую ночь на брачном ложе он так пылал желанием, что спросил, можно ли оставить гореть лампу, а затем снял с жены украшенную вышивкой ночную рубашку, чтобы увидеть все ее прелести. Она густо покраснела, неловко развязывая шнуровку, пока он не отвел мягко ее руки и не сделал это сам. Она нервничала, но обоих это даже возбуждало.

– Ты очень красивая, – нежно сказал он, кладя руки на выпуклость ее живота.

Она засмеялась.

– Правда?

– О да… да, правда.

– Ты тоже, – ответила она.

Так и было. Ее сразу поразила безупречная форма его ног, сочетание в них силы и изящества. Теперь, без одежды, он казался еще прекрасней: мускулистые икры, мощные бедра, а над ними пылающая страстью плоть. На груди жесткие черные кудри. Волнуясь, она скользнула пальцами сквозь густые темные волосы, столь же темные, сколь белы ее собственные, коснулась тела – столь же твердого, сколь мягким было ее. Он улыбнулся, и в свете ламп его ресницы казались густыми, как у девушки.

– Не волнуйся, – прошептал Альфонсо, умело опуская руку ниже. – Это куда забавней, чем танцы.

Девятнадцатилетний молодой красавец из хорошей семьи, он был полон оптимизма и уверенности в себе. Быть любимой им после Джованни Сфорцы – все равно что быть любимой самим Богом.

* * *

Позже той ночью охранник, которому было поручено следить за лестницей и подвалом, услышал странный шум из кухни (вредители в больших домах часто достигают поистине человеческих размеров). Он взял палку, достаточно толстую, чтобы противостоять кухонным ножам, осторожно поднял железный засов и толкнул тяжелую дверь.

Тени от развешанных повсюду кастрюль и сковородок кружились по помещению, как огромные летучие мыши, ритм их танца задавали мерцающие на сквозняке свечи. А на огромном столе в центре комнаты герцог и герцогиня Бишелье устроили импровизированный ужин – в одних ночных рубашках они сидели бок о бок и уплетали хлеб и сыр, а рядом стояла бутылка вина и металлические чашки.

Сложно сказать, кто удивился сильнее.

– Ой. Мы разбудили тебя? – Герцог поднял свои босые ноги на перекладины грубого табурета. – Мы старались не шуметь, но я уронил разделочный нож.

Он помахал им в воздухе, а сидящая чуть позади Лукреция озорно улыбнулась. Лицо ее обрамляло облако светлых взъерошенных волос.

– От всех этих брачных дел так разыгрывается аппетит, – засмеялся Альфонсо, поднимая бокал и будто чокаясь с ошарашенным мужчиной в дверях. Она тоже засмеялась. Теперь и охраннику пришлось к ним присоединиться, только он слегка нервничал, ведь пропажу сыра и вина быстро заметят.

– Не волнуйся. Мы уберем все улики. И оставим записку, что это мы все съели, так что тебя никто не обвинит.

Мужчина кивнул, что-то невнятно пробормотал и попятился из комнаты, закрыв за собой дверь. Ну и дела! Да кто ему поверит?

– Хотел бы я увидеть его лицо, когда он завтра обо всем расскажет повару, – хохотнул Альфонсо. – В детстве мы с Санчей часто затевали подобное во дворце.

– Вам разрешали?

– Нам не нужно было спрашивать разрешения. Мы делали все, что пожелаем. Повара так привыкли к нам, что оставляли объедки для «королевских мышей»… Ах, в какие только игры мы не играли!

Лукреция улыбалась ему в тусклом свете свечей.

– Ты можешь с любым поладить, правда?

Он пожал плечами.

– Зачем заводить врагов? Жизнь слишком коротка. Ах, жена моя, из-за тебя у меня разыгрался аппетит. – Он отрезал еще кусочек сыра и положил сверху фруктов.

– Хотела бы я, чтобы Чезаре так же относился к людям, – сказала она.

– Ах, твой брат прекрасный человек.

– Вы нашли общий язык.

– Почему бы и нет? Мы оба заботимся о тебе и хотим видеть тебя счастливой.

Она кивнула и почувствовала, что сердце ее готово лопнуть от счастья.

Они сидели и смотрели на танец теней, наслаждаясь своим маленьким преступлением. Он съел сыр и облизал пальцы, а затем обмакнул их в джем и предложил ей. Она взяла их в рот и игриво облизала, неотрывно наблюдая, как он, в свою очередь, наблюдает за ней. Ах, как она жаждет научиться искусству любви, его милая молодая жена.

– Мы будем счастливы вместе, правда, Альфонсо? – спросила Лукреция, нежно посмотрев на него.

Он зевнул и потянулся, раскинув в стороны свои красивые руки.

– Не вижу для этого никаких препятствий.

К концу года ее начало подташнивать, и радости не было предела. Летом она подарит своему отцу внука. Альфонсо Арагонский и Лукреция Борджиа. Мужчина и женщина. Муж и жена. Семья и династия. Просто, как дважды два! По крайней мере, в Риме.