Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России ХХ века - Шейла Фицпатрик

Что касается общих уроков, которые можно извлечь, исследуя тему мошенников сталинской эпохи, то сатирический характер имеющихся текстов не позволяет замахнуться на что-нибудь чересчур многозначительное и высокопарное. В работах, посвященных советскому обществу слова о том, что такие-то и такие-то социальные явления несовместимы с тоталитарной моделью, уже превратились в клише; тем не менее в данном случае это клише не мешает повторить, поскольку, хоть Остап Бендер и аттестовал себя как «идейного борца»^[249], трудно усмотреть эффективную тоталитарную мобилизацию и контроль в обществе, где до такой степени процветают мошенничество и самозванство. Советское государство, которое водили за нос реальные бендеры, отличалось не столько тоталитарным контролем, сколько плохими коммуникациями, отсутствием эффективной отчетности, институциональными традициями накопления «про запас» и «внебюджетного» распределения, легковерием и необразованностью чиновников, повсеместной привычкой полагаться на личные связи.

Когда речь идет о советских мошенниках, самым примечательным, помимо их проницательности в качестве наблюдателей социальных практик и ловкости в манипулировании этими практиками, мне кажется то, как на них реагировали остальные люди. В 1920-1930-е гг. фигура афериста, судя по всему, необычайно занимала воображение населения СССР. Мало того, что из всех советских литературных героев Остап Бендер пользовался у читателей самой большой популярностью (хотя значение этого факта тоже не стоит недооценивать), — но и похождения реальных мошенников привлекали большое внимание, часто с оттенком восхищения, со стороны журналистов и даже официальных лиц^[250]. Граница, которая, по идее, должна четко отделять мошенников от писателей, журналистов и других предположительно законопослушных граждан, стала странно расплывчатой. Журналист Гарри прикидывался жуликом; писатель Паустовский вел себя как аферист. С другой стороны, Ильф и Петров не только заставили своего Бендера в «Золотом теленке» изображать писателя, но и всячески постарались показать, что он владел советскими газетными штампами лучше профессионалов^[251], а реальный мошенник Громов в завершение своей карьеры притворился (или действительно стал?) писателем и на этом основании просил о смягчении наказания^[252]. Как будто в сознании и писателей, и мошенников манипулятор человеческими душами (специальность мошенника) оказался неотличим от «инженера человеческих душ» (задача советского писателя)^[253].

Такое слияние ясно показывает, что советская литература о плутах тоже имела подрывной аспект, тенденцию переворачивать с ног на голову общепризнанные иерархии и ценности и высмеивать официальные дискурсы, характерную для данного жанра. Но это еще не все: советские мошенники, виртуозы самосотворения, занимали свое место в великом революционном и сталинском проекте перековки человека и общества. Конечно, в строгом смысле слова Бендера вряд ли можно назвать Новым Советским Человеком — но кто был таковым в обществе Старых Досоветских Людей, старавшихся пересотворить себя? Находя скучным строить социализм, Бендер и его собратья-мошенники демонстрировали примеры строительства своего «Я». И это заставляет нас внимательнее присмотреться к самой метафоре строительства, ключевой для довоенного сталинизма. Не являлось ли притворство, специальность мошенников, ее оборотной стороной?