Волчий паспорт - Евгений Евтушенко

Приехав на Кубу, я рассказал об обещании Шолохова защитить «Бабий Яр» первому секретарю посольства СССР Алексееву – дону Алехандро, как звали его кубинцы. Алексеев, наверное чуть ли не единственный холостой дипломат Советского Союза, писавший «для себя» грустные, одинокие, так называемые упадочные стихи, когда-то пребывал в официальном статусе «журналиста-латиноамериканиста». Встретив молодого кубинского диссидента-аристократа Фиделя Кастро в Мексике, где тот собирал деньги на весьма авантюрное предприятие – вооруженную экспедицию на «Гранме», Алексеев чутьем неофициального профессионала понял, что у этого парня есть шанс. Алексеев сделал все, чтобы убедить Москву финансировать Фиделя, но Москва по старинке прежде всего запросила мнение кубинских коммунистов. Блас Рока и Анибаль Эскаланте, аппаратчики сталинской формации, ревниво характеризовали Фиделя как калифа на час, и «рука Москвы» отнюдь не подсадила его на борт «Гранмы». Но Фидель запомнил старания Алексеева, и условие установления дипломатических отношений с СССР было такое: одним из руководящих работников посольства должен быть не кто другой, как дон Алехандро. Впоследствии он был назначен послом.

Так вот именно этот профессионально прозорливый дон Алехандро, угощая меня в 1961 году индейкой, которую ему прислал «el caballo» (кличка Фиделя – Конь), расхохотался, когда я с восторгом рассказывал ему про мою поездку к Шолохову и про то, как он обещал защитить «Бабий Яр».

– И ты ему поверил?

Я всполошился:

– Не понимаю вас… Шолохов все-таки великий писатель.

– Вот именно – все-таки. – Алексеев оборвал разговор.

Я возвратился к себе в отель «Гавана либре» поздней ночью, и только я лег, как раздался телефонный звонок.

Это был голос Алексеева – веселый, торжествующий.

– А ну-ка, camarada poeta, immediatamente a la embajada sovietica!^[17]

– Что случилось? Нельзя ли завтра утром? – хотя и сонно, но испуганно спросил я: в моей советской голове немедленно запрыгали типичные для нашего воспитания мыслишки – кто и по какому поводу настучал на меня.

Алексеев полушутливо пригрозил:

– Я уже послал за тобой машину con un verdadero barbudo, armado hasta los dientes!^[18]

В посольстве меня ждал дон Алехандро с запотевшей ледяной бутылкой водки в одной руке и с газетой «Правда» в другой.

– Ну, посмотри, какой тебе подарок преподнесла последняя почта, – сказал он, усмехаясь.

Я раскрыл газету и сразу наткнулся на речь Шолохова, произнесенную им на партийном съезде, ту самую речь, которую я так ждал. Никакой защиты «Бабьего Яра» там и в помине не было. Были грубые казарменные остроты, вместо обещанного удара по бюрократии и шовинизму – мелкое личностное хамство, и что самое отвратительное – он обрушился с издевательскими нападками на наше поэтическое поколение, высмеивая наши литературные вечера, ни на одном из которых не был, оскорбительно называя читателей кликушами. Я остолбенело выпустил газету из рук.

– Как же так, – пробормотал я. – Ведь мне показалось, он был таким искренним со мной… На самом деле, значит, он был неискренен?

– Почему же он обязательно был неискренен? – спросил дон Алехандро. – Только у него их навалом, искренностей, и все разные. Целый пульт, на котором много-много кнопок. Когда выгодно, он включает нужную ему искренность, а выключает ненужную.

Такова была теория кнопочной искренности, поведанная мне доном Алехандро в Гаване 1961 года, когда я перестал верить Шолохову, но верил Фиделю, тогда еще молодому и обаятельному.