Суворов и Кутузов - Леонтий Раковский

Послышались знакомые – не лакейские, осторожные, – а твердые Прошкины шаги. Дверь отворилась, и предстал главный камердинер Прошка.

Он был необычайно торжествен, выбрит и чист. Мундир застегнут на все пуговицы, ни один рукав не вымазан в известке, лицо лоснилось, точно его смазали салом.

Дворцовая обстановка – люстры, гобелены, золоченая мебель – не смущала Прошку. Стесняло одно – выпиравшая, рвавшаяся изнутри икота. Сдерживался, подавлял ее.

– Вот это – иной разговор! Вот это – солдат. А то напудренный маркиз в белых перчатках станет снимать с меня сапоги!

– Лакеев полон дворец, а надобно меня тревожить… А еще – «мальчик». Какой я «мальчик»? Я главный камардин! Мне сорок годов, – выпалил одним духом и потом уже, прикрыв рот рукой, икнул Прошка.

– Ну, насчет сорока годов ты это, брат, своей куме рассказывай, – рассмеялся Суворов. – А гляди-ка, Петр Никифорович, как наш Прохор Иваныч в столице похорошел, а? – повернул он Прошку за рукав. – Красив, помилуй Бог, красив!

Прошка не устоял против лести – усмехнулся.

– Давайте, – икнул он, – лучше мундер, чем глупости-то сказывать, – подавил он благодушное настроение.

Он бережно снял мундир и повесил его.

Суворов сел в кресло, подставил Прошке ногу. Прошка привычно стянул ботфорт.

– Ну, что жена-то, Катюша, здесь? Видал уж? – подмигнул Ивашеву Суворов.

Прошка ухмыльнулся:

– Здеся.

– Как она? Все такая же толстая?

– А что ей делается?..

– Угощал?

– Угощал.

– Пряников, сладкой водочки поднеси. От меня, слышишь?..

– Премного благодарен, – икнул Прошка. – Поднесу.

Он надел барину туфли.

– Принеси варенья и воды. А их высокоблагородие ужинали? – показал он на Ивашева.

– Я сыт, ваше сиятельство. Благодарствую! – поспешил ответить Ивашев.

– Ужинали.

– Тащи вишневого. Или крыжовника. А подполковнику стаканчик наливки. И ступай милуйся со своей Катенькой!..

– Скажете!.. – в последний раз икнул Прошка и вышел.

Подав барину варенье и воду – всегдашний ужин Суворова – и стакан наливки подполковнику Ивашеву, Прошка вернулся в лакейскую. Он сидел в кругу придворных лакеев. Стол был обильно уставлен закусками и бутылками.

Катюша, толстощекая, разбитная бабенка лет тридцати пяти, румяная от выпитого вина, от непривычной высокой компании, от восхищения своим муженьком, сидела в углу.

А тот, нимало не стесняясь ни такой необычной компании, ни возлияний, лил пули:

– Я же сказывал вам: без меня фитьмаршал не разденутся. Без меня и спать не лягут. Без меня они, можно сказать, ничего не стоят… Бывало, в энтой самой Туреччине, аль в Фильяндии, аль хотя бы и в Польше, в Аршаве… Первое дело: а где Прохор Иваныч? А Прохор Иваныч сыт? А ты, Прохор, пил-ел?

– Прохор Иванович, – перебил его главный дворецкий, – извольте выкушать.

Прошка не отказался, выкушал и продолжал:

– А что вот в отражениях…

И он выпучил для большего впечатления глаза.

– Вот при етом самом, – повертел он пальцами, – при как его… При Рымнике, – словно вдруг вспомнил он. – Едем мы с ним в разведку. Он да я, ей-богу. Ядра гудять, пули визжать…

Ливрейные слушали затаив дыхание. Ужасались. Восхищались.

«Главный камардин» заливался соловьем.