1937. Большая чистка. НКВД против ЧК - Александр Папчинский

Несмотря на аресты отдельных «северокавказцев» и появление серьезного компромата, к концу 1937 года значительное число республиканских, краевых, автономных и областных органов НКВД уже возглавили чекисты с Северного Кавказа: П.С. Долгопятов (Адыгейская АО), Я.А. Дейч (Ростовская область), В.В. Хворостян (Армянская ССР), В.Ф. Дементьев (Архангельская область), И.Я. Лаврушин (Горьковская область), Г.Ф. Горбач (Новосибирская область), Н.И.Антонов-Грицюк (Кабардино-Балкарская АССР), И.П. Малкин (Краснодарский край), А.И.Михельсон (Крымская АССР), К.Н. Валухин (Омская область), П.Ф. Булах (Орджоникидзевский край), С.З. Миркин (Северо-Осетинская АССР), М.Г. РаевКаминский (Сталинградская область), Г.Г. Телешов (Тамбовская область), О.Я. Нодев (Туркменская ССР), Н.И. Иванов (Чечено-Ингушская АССР).

В январе 1938 года прошел пленум ЦК партии, на котором представители нового поколения сталинской номенклатуры, выдвинувшиеся на позиции руководства за последние месяцы чистки, подали сигнал Сталину о необходимости поставить террор НКВД в какие-то рамки здравого смысла.

Пленум обсудил вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б)…». Так, было заявлено, что среди партийных руководителей краев и областей имеются «отдельные карьеристы — коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии»^[517].

В числе таких оказался и Ростовский обком партии. Выяснилось, что в Ростове-на-Дону имелись отдельные руководящие работники, выносящие заведомо неправильные взыскания, чем озлобляли коммунистов, одновременно совершая все возможное, чтобы сохранить в партии «свои контрреволюционные кадры». Этими «двурушниками» оказались близкие к Ефиму Георгиевичу люди — заведующие отделами обкома ВКП(б) А.Г. Шацкий и Л.И. Шестова. После этого последовали обвинения в «политической близорукости» Евдокимова. Как писала газета «Правда», он не пожелал увидеть под маской «партийных подхалимов», настоящих «контрреволюционеров», стремящихся расправиться со всеми, кто пытался критиковать руководство области^[518].

Надо сказать, что именно весной 1938 года Ежов делал попытки вернуть Евдокимова на работу в НКВД. Под видом насыщения руководства НКВД опытными профессионалами он пытался ввести его во вновь создаваемую коллегию наркомата. Но претворить в жизнь этот план так и не удалось. Все уперлось в Сталина, тот идею восстановления коллегии в Наркомвнуделе, что называется, зарубил на корню.

И Фриновский, и сам Ежов проявили явное беспокойство о судьбе Евдокимова. Весной 1938 года Ежов откомандировал в Ростов-на-Дону для разбирательства «дела» Евдокимова своего многолетнего ближайшего сотрудника и приятеля комиссара госбезопасности 3-го ранга М.И. Литвина. Последний в то время уже работал начальником УНКВД Ленинградской области и формально не имел никакого отношения к тому, что происходило на другом конце страны. Миссия Литвина удалась: «пожар» был погашен — Евдокимов снят с занимаемой должности, но арестован не был и остался в рядах партии.

Зато пострадали Дейч и Булах. Первый, несмотря на свою прежнюю близость к патриарху «северокавказцев», к 1937 году охладел к своему бывшему патрону. Находясь в Ростове, он особенно не стеснялся в методах следственной работы и масштабах репрессий. Ведя допросы арестованных работников местного обкома партии, Дейч и его помощники получили данные о том, что и Евдокимов является членом антисоветского подполья. Эти материалы были направлены в Москву. Ознакомление с протоколами допросов вызвали у Ежова и Фриновского настоящий шок. По словам бывшего наркома внутренних дел Украинской ССР Успенского: «Ежов и Фриновский… так озлились за это на Дейча, что Фриновский заявил мне лично, что он Дейча расстреляет»^[519].

В отношении Булаха, Ежов был вынужден признать, что тот «…хороший и наш парень», но «не по разуму переусердствовал в крае». Аресты в крае шли по непроверенным, зачастую случайным материалам, по ложным показаниям подследственных, вместе с «…действительными врагами арестовывались ни в чем не повинные честные советские люди, лучшие колхозники, честные партийцы»^[520]. В изменившейся политической обстановке на подобные «шалости» стали смотреть как на сознательную дискредитацию органов НКВД. В апреле 1938 года Булаха арестовали, но расстреляли лишь в июле 1940 года, уже при другом наркоме — Л.П. Берия.

«Первым звонком» к грядущей отставке Ежова обычно называют дату 22 августа 1938 года, когда одним из его заместителей в НКВД СССР был назначен Л П. Берия. Говорили о слухах, гуляющих по коридорам Кремля и Лубянки, о том, что такой заместитель, в ранге члена ЦК ВКП(б) не мог долго оставаться подчиненным и выглядел, скорее всего, для Ежова скорее его ближайшим преемником, чем первым замом. Однако по-настоящему «знаковым явлением» стал более мелкий факт — назначение 8 апреля 1938 года наркома внутренних дел Ежова по совместительству и наркомом водного транспорта СССР. Новый пост «железного наркома» говорил о начале постепенного свертывания репрессивного курса и последующей отставки Ежова. Но как обычно, Сталин начал этот процесс издалека, медленно дозируя и тщательно скрывая его.

Так, в 1924 году председатель ОГПУ Ф.Э. Дзержинский был одновременно назначен председателем ВСНХ СССР и с головой погрузился в решение хозяйственных вопросов. После этого, по воспоминаниям современников, на заседаниях Коллегии ОГПУ он часто шепотом наводил справки у знакомых чекистов относительно выступающих начальников отделов и отделений ОГПУ, так как видел тех впервые в жизни.

В сентябре 1931 года торжествующему после победы над «склочниками» — Евдокимовым, Ольским, Мессингом и др. Ягоде была подброшена идея гигантских строек ГУЛАГа. Ягода с энтузиазмом ухватился за нее, забросил работу в ОГПУ-НКВД, а потом выяснилось, что он «опоздал на четыре года с разоблачением троцкистско-зиновьевских террористов», а аппарат ГУГБ кишит «польско-германскими шпионами» и пособниками внутрипартийной оппозиции. Это был старый тактический ход — усыпить бдительность высокопоставленного бюрократа чинами, наградами и публичными восхвалениями, — внушить ему чувство собственной незаменимости и универсальности деловых качеств, — дать «неподъемные» дополнительные обязанности, а когда он утратит реальный контроль за ходом многочисленных дел, — с позором снять его как «не справившегося».

Что касается Ежова, то с его появлением в Наркомате водного транспорта СССР начался и «размыв» сложившегося при нем аппарата НКВД и ГУГБ НКВД СССР путем номенклатурного «кадрового пасьянса». Проводился он за спиной Ежова и Фриновского посредством переброски наиболее преданных им чекистов на хозяйственную, партийную и советскую работу.