Бен-Гур - Льюис Уоллес

Примерно в то время, когда гонцы отправились в путь, неся с собой послание Мессалы (стояло все еще раннее утро), в шатер Илдерима вошел Бен-Гур. Он уже успел окунуться в озере и позавтракать, а в шатре появился облаченным в нижнюю тунику без рукавов, подол которой едва достигал ему до колен. С оттоманки его приветствовал шейх.

– Мир тебе, сын Аррия, – восхищенно произнес он, поскольку ему воистину еще не приходилось видеть столь совершенное воплощение блестящей, сильной и уверенной в себе мужественности. – Мир тебе и добро пожаловать. Лошади уже готовы, готов и я. А как ты?

– Мир и тебе, мой благородный шейх. Благодарю тебя за добрые пожелания. Я готов.

Илдерим хлопнул в ладоши.

– Я велю привести лошадей. А пока присаживайся.

– Они уже запряжены?

– Нет.

– Тогда позволь мне сделать это самому, – сказал Бен-Гур. – Мне нужно как можно лучше познакомиться с твоими скакунами. Я должен узнать их имена, о шейх, чтобы говорить с каждым из них в отдельности; должен понять их характер, потому что они как люди – слишком резвого придется осаживать, а робкого поощрять и ободрять. Вели слугам принести мне их упряжь.

– И колесницу? – спросил шейх.

– С твоего позволения, я осмотрю ее отдельно сегодня днем. Вместо нее я хотел бы попросить у тебя пятую лошадь, если это возможно; но она должна быть не оседлана и столь же быстра, как и остальные.

Илдерим не мог скрыть своего удивления, но тут же послал слугу с поручением.

– Вели конюхам принести упряжь для четырех лошадей, – распорядился он, – упряжь для четырех и узду для Сириуса.

Отпустив слугу, он повернулся к Бен-Гуру:

– Сириус – мой любимец, а я – его, о сын Аррия. Мы с ним знаем друг друга уже двадцать лет – побывали вместе и в шатре, и в битве, и во всех уголках пустыни. Сейчас я вас познакомлю.

Подойдя к разделяющему шатер пологу, он поднял его и придержал для Бен-Гура. Лошади осторожно приблизились к людям. Одна из них, с небольшой головой, блестящими глазами, с выгнутой как натянутый лук шеей и широкой мощной грудью, на которую падала густая длинная грива, ткнулась мордой в грудь хозяина.

– Хороший ты мой, хороший, – растроганно произнес шейх, похлопывая коня по темно-коричневой щеке. – Ну, доброе тебе утро.

Повернувшись к Бен-Гуру, он прибавил:

– Это Сириус, отец тех четверых. Мира, их мать, дожидается нашего возвращения, поскольку она слишком драгоценна, чтобы рисковать ею, – в дороге может случиться всякое. Но больше всего я беспокоюсь о том, – и при этих словах он усмехнулся, – я беспокоюсь о том, о сын Аррия, сможет ли наше племя перенести ее отсутствие. Она наша гордость и слава; люди просто боготворят ее. Когда она пускается галопом, все смеются от радости. Десять тысяч наездников, сынов пустыни, начнут сегодняшний день с вопроса: «Что слышно о Мире?» И когда им ответят: «Она чувствует себя хорошо», они воскликнут: «Сколь милостив к нам Господь!»

– Мира и Сириус – ведь это же имена звезд, не так ли, о шейх? – спросил Бен-Гур, подходя к каждому из четверых и к их отцу и здороваясь с ними.

– Почему бы и нет? – ответил Илдерим. – Тебе приходилось бывать ночью в пустыне?

– Нет.

– Тогда тебе трудно представить, до какой степени мы, арабы, зависим от звезд. Мы заимствуем их имена из благодарности и даем их тем, кого мы любим. У каждого из моих праотцев была своя Мира, как у меня есть моя; их дети тоже носят имена звезд. Смотри, вон там – это Ригель, а там Антарес, вот этого зовут Альтаиром, а тот, к которому ты сейчас подходишь, – это Альдебаран, самый молодой из всех, но отнюдь не самый последний – о нет, нет! Он понесет тебя так, что только ветер будет свистеть у тебя в ушах; и он унесет тебя туда, куда ты ему скажешь, о сын Аррия, – да, клянусь славой Соломона!