Нюрнбергский дневник - Густав Марк Гилберт

Доктор Кауфман начал допрос Кальтенбруннера, предъявив ему заявления Мильднера и Хёттля, двух бывших сотрудников гестапо, которые принялись уверять суд в том, что Кальтенбруннер — человек порядочный и добрый, что он никогда не был правой рукой Гиммлера, а всего-навсего безликим подручным последнего, поскольку Гиммлер ни за что бы не потерпел рядом сильного соперника, каким был Гейдрих.

После этого Кальтенбруннер, перейдя к свидетельской стойке, начал свою защитительную речь заявлением о своих мотивах австрийца-националиста, намерениях, лояльности, подчеркнув, что понятия не имел ни о каких концентрационных лагерях. Естественно, будучи начальником РСХА, он являлся и первым заместителем Гиммлера, но ему было дозволено исполнять свои обязанности исключительно в рамках руководства разведывательной службой, следовательно, он не мог знать о творимых зверствах. (Как мне доложили, Геринг сказал Дёницу: «Вы только послушайте!» и поцокал языком. Дёниц ответил бывшему рейхсмаршалу следующее: «Постыдился бы он!») По мнению Кальтенбруннера, в трудовые лагеря для перевоспитания помещали «упрямцев».

Обеденный перерыв. Комментарий Фриче:

— Да, теперь он пытается выдать себя за того, кто и мухи не обидит; я поражен, что его адвокат позволяет ему вести себя подобным образом. Впрочем, у этого доктора Кауфмана и так положение не из легких.

Шахт демонстрировал нетерпение:

— Им нужно задать ему всего один вопрос: «Вы были начальником или же нет?» Какой смысл ходить вокруг да около, выясняя, какой приказ подписывал именно он, а какой — его заместитель за него? В его обязанность входило знать обо всем, что происходило.

Чуть позже Фриче отбросил в сторону все эвфемизмы.

— Он лжет, — заявил он.

Я заметил Шахту, что Кальтенбруннер, видимо, тоже мстит попасть в «лояльные немцы».

— Не тревожьтесь об этом. Мне еще предстоит кое-что сказать по поводу пресловутой верности, вот только дойдет очередь до меня, — настойчиво произнес Шахт.

Шпеер кивнул:

— Да. Можете быть уверены, эта сторона скамьи подсудимых еще свое слово скажет.

Перед началом послеобеденного заседания Франк с улыбкой сообщил мне:

— Знаете, мне кажется, что я — единственный виновный на этой скамье. А все остальные — ни в чем не повинны.

Розенберг возмущался тем, что обвинение чинит ему препятствия, когда он пытается отстоять свою философию. Он всего лишь стремится доказать, что пальма первенства в разработке отдельных положений нацистской идеологии принадлежит не ему, а кое-кому из французских философов. Я напомнил ему, что процесс не должен превращаться в дискуссию но вопросам истории философии или антисемитизма за последнее столетие, на что Розенберг ответил:

— Да, да, конечно, в таком случае это превратится в бездоказательное инквизиторство!

— При чем здесь инквизиция? — не понял я. — Вам же предоставлены все мыслимые возможности защищать себя.

Франк, стиснув зубы, сверлил Розенберга взглядом.

— Под инквизицией он имеет в виду римско-католическую церковь, не так ли, Розенберг? — спросил Франк, обращаясь к Розенбергу. Тот демонстративно смотрел в сторону. И тут же ссора угасла, не успев начаться. До самого начала послеобеденного заседания оба сидели, замкнувшись в ледяном молчании, не глядя друг на друга.

Послеобеденное заседание.