Мальчик, идущий за дикой уткой - Ираклий Квирикадзе

Шестидесятые годы, оттепель, Советский Союз перестал выглядеть мрачным истуканом, улыбается миру. Иностранные делегации, похоже, становились в длинную очередь, чтобы посетить дом моего дяди Теймураза Миндадзе. Для иностранных гостей дом звался домом Петра Чичуа. Раньше Лио была в стороне от маршрутов важных правительственных гостей, сейчас Метревели не мог нарадоваться: дела колхоза круто шли вверх.

Домино оставил свои поездные аферы. Партнеры были на него в обиде, но, когда узнали, чем он ныне занимается, благословили: “Святое дело делаешь! Престиж Грузии поднимаешь! С тобой Бог!” В будние дни Домино отсыпался в доме тетки. Та души не чаяла в племяннике. Домино пил особые отвары трав, лесных ягод, клубней, готовясь к субботне-воскресным международным кутежам.

Лизико не скрывала радости от участия в спектакле “Образцовый советский колхозный дом”. Ей нравилось внимание выдающихся мужчин всех пяти континентов. Нравилось получать самые разные и неожиданные подарки, вплоть до презервативов с головками диких зверей. Теймураз Миндадзе, правда, отверг попытку примерить резинового дикобраза, а когда жена попыталась воспользоваться упавшим в глубокий сон мужем, то получила от проснувшегося сильную затрещину.

Теймураз и его дочь Соня коротают праздничные вечера и ночи в разрушенной церкви. Разводят костер, греются и слушают треск горящих поленьев. В не очень морозные ночи сидят на ветке дуба и поочередно смотрят в бинокль, который приближает окна их дома.

В лесу ухает филин, далеко в горах воют голодные волки.

…Теймураз приник к окулярам бинокля. Увидел, как Лизико пошла на кухню, сняла с плиты дымящуюся кастрюлю. Крадучись, на кухню вошел Домино и просунул руку в разрез платья Лизико…

У бывшего взрывника потемнело в глазах.

Лизико не отвела руку наглеца… слила на свою ладонь соус ткемали. Поднесла ладонь к губам Домино. Тот слизнул соус…

– Убью! – закричал диким голосом Теймураз. Он спрыгнул с дерева, побежал к дому, на ходу выдернув из забора тяжелое бревно. Через мгновение иностранные гости увидели смерч! Назвать его человеком с дубиной было бы неверно. Смерч пронесся мимо удивленных то ли бразильцев, то ли венгров и ворвался на кухню. Там налетел на карточного шулера, на мелкого вора, на обольстителя чужих жен!!! Дубина свалила Домино с ног и бросила на кухонный пол. Некрасивый лейтенант схватил Домино за волосы и выволок в зал. Пораженные иностранцы, Павел Павлович Козырев, Арчил Метревели смотрят, как по паркету тащат “хозяина дома”, как он, на мгновение застряв в дверях, тут же вышвырнут во двор, в снег. Гнев обычно кроткого Теймураза удивляет и пугает председателя Метревели.

Когда мой дядя вновь вошел в дом, он сказал:

– А вы все убирайтесь к е…ой матери!

В руке Теймураз Миндадзе держал гранату-лимонку. “Кольцо выдернуто”, – прошептал Козырев. “Террорист?” – спросили испуганно иностранцы. “Партизан!” – нервно ответил Метревели.

– Все вон!

Повторять Теймуразу не пришлось. Первыми бежали то ли бразильцы, то ли венгры.

Теймураз спустил с ветки Соню, вернулся с ней в дом, сел с некрасивой дочерью за стол, налил в стакан красного вина, спросил девочку: “Тебе хорошо, Соня?” Соня огляделась по сторонам: “А где мама?” Теймураз позвал: “Лиза! Дети! – Все собрались в большой комнате. – Садитесь”. С опаской смотрят на гранату, которую некрасивый лейтенант положил на стол, хоть кольцо было выдернуто. Теймураз рассмеялся: “Пустая, в винограднике нашел”.

Потух свет, они зажгли свечи. В пламени свечей красивыми были все: и Лизико, и Теймураз, и Петр, и Давид, и Ольга, и Соня.

Ночью Теймураз неистово любил свою жену Лизико. Он позволил перепробовать ей всех резиновых зверей: и тигра, и дикобраза, и гориллу. Дикая свинья с огромными клыками понравилась Лизико больше других.

Утром Теймураза Миндадзе забрали. В камере предварительного заключения он снял туфли, увидел в правой туфле презерватив с головой дикой свиньи и расхохотался.

Учась во ВГИКе, я рассказал эту историю своему педагогу, замечательному режиссеру Григорию Наумовичу Чухраю, автору фильмов “Баллада о солдате”, “Сорок первый”. Она понравилась ему: “Сочинил ведь, Квирикадзе?” Я поклялся, что всё правда, что Теймураз Миндадзе – мамин родственник.

Как-то Чухрай приехал в Тбилиси на кинофестиваль, я повез его в Кахетию, в деревню Лио. Нас принимал Кочли (хромой) Темо. Чухрай поверил во всё. Даже в падение с семисот метров без парашюта. Даже в приказ Сталина вылить воду из бутылки в Азовское море. Я снимал их – двух уже немолодых фронтовиков, пьющих вино из рогов на брудершафт. Но… почему всегда теряются такие значимые фотографии?..

Фотография 36. 1985 год

В городе Анаре они были наши соседи, жили на улице Челюскинцев, дом 18. На фотографии все улыбаются: Соломон, Суламифь, Тариэл по кличке Карузо, старая Генриетта, прелестная Флора. Рядом с Флорой стоит здоровенный Иосиф, видно, как он раздувает ноздри, вдыхая аромат, струящийся от Флориных волос, щек, ушей… Я случайный в этой компании. В тот день я встретил бывших земляков у входа в Центральный парк. Мы обрадовались, увидев друг друга, сфотографировались. Рядом с Иосифом стоит Дэвид Бази, он американец с грузинскими корнями. Дэвид Бази плохо говорит по-грузински, но очень живо, смешно комментирует нашествие родственников из далекой Грузии.

– Из окон нашего дома на Седьмой улице, – рассказывает Дэвид, – можно видеть поезда сабвея, мчащиеся друг другу навстречу, соседние балконы. На одном из них часто появляется девушка, которую я почему-то прозвал Ван Гог, может, потому что она рыжая. Она смотрит в мою сторону в бинокль и поднимает вверх руку, когда видит гримасу на моем лице. Я обожаю кретинские гримасы. Обожаю кретинские поступки.

* * *

Немного о себе, моей маме Дэзи и покойном папе Бази. Меня зовут Дэвид Бази. Мне шестнадцать лет, я хочу стать писателем. Фамилия Бази – сокращенное от Базиашвили – досталась мне от папы Авессалома, грузинского еврея, лет семнадцать назад женившегося в Москве на студентке из США и уехавшего с ней на ее родину. Папа был невероятно близорук, он работал много лет аккомпаниатором в балетной школе.

Наша квартира заставлена псевдоготической мебелью. В детстве я любил сидеть в шкафу с цветными витражами, особенно во время уроков грузинского. Папа усиленно учил меня своему родному языку. Грузию – родину папы – я с трудом находил на карте Европы где-то между Черным и Каспийским морем. Папиного города Анары там нет, а он прожужжал нам с мамой все уши: в Анаре самая вкусная вода в мире, самое вкусное вино, самый вкусный хлеб.

Год назад папа неожиданно умер. Проснулся ночью, спел на своем языке песню и навсегда покинул меня и любимую жену Дэзи.

Мама работала в области баллистики. Недавно она потеряла работу, но ежедневно продолжала садиться за компьютер и решать проблемы хитроумных завихрений артиллерийских снарядов. Для своего удовольствия и чтобы не думать о “снаряде Авессалома”, как сказала она по телефону своей коллеге. Я слышал и понял, что имела в виду моя сорокатрехлетняя мама.