Теория шести рукопожатий - Крэйг Браун

Сегодняшняя программа будет для него последней. Единственное, что осталось обсудить – это его выходное пособие. «Компания не настроена на щедрые компенсации», – сообщает «Санди Телеграф».

Ди ищет другие объяснения своего упадка, помимо того, что он противится вхождению Великобритании в Общий рынок, и находит его в назойливом присутствии соперника по ток-шоу Дэвида Фроста: «Воскресный Фрост» транслируется в прайм-тайм, в 19.25, а «Шоу Саймона Ди» выходит гораздо позже и не в определенное время. Гостей Ди редко объявляют заранее, а гостей Фроста – всегда. Больше того, к Фросту зовут тяжеловесов, а Ди приходится выкручиваться с помощью экстравагантных трюков: в одной из его недавних программ Винсент Прайс готовил пикшу в посудомоечной машине.

Пытаясь сделать свою программу интереснее, Ди постоянно садится в калошу. И каждый раз на калоше он находит отпечатки пальцев Дэвида Фроста. «По-моему, он сильно волновался из-за того, что я, может быть, справляюсь с программой лучше его. Что я побью его на его же собственном поле. Конечно, он такого допустить не мог». Фрост – директор канала, а Ди – новичок, причем принятый на работу после того, как он ушел с Би-би-си. Проходя друг мимо друга по коридору, они никогда не разговаривают.

В эфире Ди остается все таким же беззаботным и веселым, настоящим олицетворением беспечных шестидесятых. Но конец его близок. Вне эфира он напряжен и неуживчив более чем когда-либо. И только в самой последней программе ему разрешают поговорить с гостем из той когорты тяжеловесов, чего, по его собственным словам, он давно добивался: архиепископом Кентерберийским.

Доктор Рамсей и Саймон Ди сидят друг напротив друга в кожаных креслах, Рамсей в своей фиолетовой рясе, Ди в ярко-синем костюме с шелковым шейным платком того же цвета. Зрители видят в этом столкновение между старым и современным: почтенная фигура из истеблишмента, убежденный сторонник молчания^[200], против модного и приятного молодого ведущего ток-шоу.

Это впечатление складывается и в первые несколько минут их разговора. Ди хочет вывести Рамсея на тему секса, и это ему удается. Рамсей говорит, что сожалеет «о том, как современное общество помешано, зациклено и сконцентрировано на обнаженном теле и сексе. Бывает своего рода открытость и откровенность, полезная и здоровая. Но зацикливаться на этом совершенно неправильно и необязательно».

Но когда Ди решает расспросить его о других аспектах современной вседозволенности, Рамсей, против ожидания ведущего, показывает, что идет в ногу со временем и даже хвалит некоторые элементы культуры хиппи. Ди спрашивает его о «людях, которые хотят мира, но из-за того, как они себя ведут и не вписываются ни в какую нишу, оказываются отверженными». Но Рамсей выступает в поддержку контркультуры: «Люди сыты по горло нашей цивилизацией, гнильцой, которая там завелась. Они пытаются сбежать от нее, уходя в другой мир».

При этих словах Ди делает удивленный вид, но Рамсей фактически всегда был либералом. Десять лет назад он выделил «три главных нравственных задачи»: насущная необходимость разоружения, радикальное изменение международных отношений и обязанность богатых стран помогать бедным. В палате лордов он голосовал за либерализацию законов против гомосексуализма. Он призывал к военным действиям против режима Яна Смита в Родезии и громко критиковал генерала Пиночета в Чили. В 1967 году, когда владелец журнала «Тайм» в его присутствии сделал расистское замечание о вьетнамской войне, Рамсей вознегодовал из-за подобного бесчувствия к страданиям невинных и указал ему на дверь^[201].

Ди задает, как ему представляется, «дерзкий» вопрос.

– Ваш коллега по англиканской церкви, тоже епископ, недавно заявил, что представляет себе рай, как место, где постоянно звучит Моцарт в исполнении некоего потустороннего оркестра и в любой момент можно поесть вкуснейшего фуа-гра. Вы с ним согласны? Вы тоже так представляете себе рай?

Кое-кто из съемочной группы считает этот вопрос замечательно непочтительным. «Вы бы видели выражение на лице Рамсея! – говорит один из них. – Он просто не ожидал, что ему будут задавать такие вопросы!»

На самом деле Рамсей всей душой верит в рай, и эту веру обогащают его познания не только в богословии западного христианства – он был профессором теологии в Кембридже, но и восточно-православных церквей. Если лицо Рамсея и меняется, то, скорее, из-за того, сколько возможностей для ответа дает этот вопрос. «Он бурлил от счастья, представляя себе блаженный образ. Он реально ощущал, как присоединяется к ангелам и архангелам в поклонении Богу здесь и сейчас», – комментирует человек, который своими ушами слышал, как архиепископ рассуждает о рае.

Для ада архиепископ находит простое определение.

– Ад, – говорит он, – это расхлебывать кашу, которую сам же и заварил.

Как раз этим и будет заниматься Саймон Ди в последующие тридцать девять лет.

Через месяц после выхода программы в дом Ди в Челси прибывает курьер с телеканала с портфелем, в котором лежат 9 тысяч фунтов – остаток суммы, которая ему причиталась. «Вот более-менее и все. Я как будто умер после этого. Со мной было кончено»^[202].