Салтыков - Сергей Мосияш

Платен в отчаянье послал к принцу еще гонца: «Где ваша помощь?»

— Идиот! — ругался принц. — Его послали ко мне на помощь, а он просит ее у меня.

— Но он находится в кольце врагов, ваше высочество, — сказал адъютант.

— А я где? Задницу море лижет, в нос русские пушки лупят.

Если уж сам командующий был в таком настроении, то что было говорить о рядовых. Среди них пошел слух, что русские пленных не убивают, и началось дезертирство из Кольберга.

— Надо что-то делать, ваше высочество, — досаждал принцу комендант. — Если так дальше пойдет, я скоро останусь без солдат.

— Расстреливайте дезертиров.

— Не поможет, ваше высочество.

— Как не поможет? Только строгостью можно поддержать дисциплину.

Комендант, вздыхая, отмалчивался. Будто он не знает без принца, что дезертиров надо наказывать. Намедни велел капралу расстрелять одного, а он вместе с ним бежал к русским. Но сообщать об этом принцу не стал, лишняя ругань и попреки.

Наконец в ночь на 3 ноября, когда над окрестностью опустился густой, как молоко, туман, принц решил все же пойти на соединение с Платеном. Коменданту наказал:

— Держитесь. Как только мы соединимся, станем пробиваться к вам на выручку.

«Ври больше, — думал комендант. — Свои шкуры спасать будете».

Однако вслух сказал вполне по-солдатски:

— Слушаюсь, ваше высочество. Будем держаться до последнего.

О том, что, воспользовавшись туманом, принц Вюртембергский ускользнул, Румянцев узнал уже днем, когда туман рассеялся и засияло солнце. Сообщили ему об этом дезертиры.

И Румянцев велел атаковать северо-восточное укрепление Вольфсберг, оставшееся почти без защиты после ухода принца.

Вольфсберг был взят, а пушки его повернуты на Кольберг.

Румянцев понимал; куда и зачем ушел принц, и хотя тоже мало верил в его возвращение, однако решил форсировать события. Приказав открыть беспрерывный огонь по крепости, он стал готовить войско к штурму.

Во-время пушечной пальбы, продолжавшейся днем и ночью, какой-то снаряд угодил в пороховой погреб крепости. Раздался сильнейший взрыв, и докатившейся волной кое с кого сорвало шапки. Русские пушкари восторженно кричали, поздравляя друг друга:

— Все! Спекся Кольберг!

Кончался в крепости и провиант, и комендант послал в русский лагерь парламентера с заявлением о капитуляции.

Румянцев взял бумагу с условиями, предложенными комендантом, затем потянулся за пером, умакнул в чернила.

— Никакой музыки, никаких знамен! — И решительно вычеркнул слишком горделивые статьи. — Сдались бы сразу, не проливая крови, можно бы было выпустить вас с музыкой. А ныне вы все военнопленные. Только капитуляция.

Сразу же были введены в город русские полки. Весь гарнизон взят под стражу, на бастионах у пушек встали русские артиллеристы.

Румянцев вечером после подсчета трофеев сел за реляцию к ее величеству:

«…В Наши руки попали 88 офицеров и 2800 солдат, 30 знамен, 146 крепостных орудий, много припасов и амуниции. Благополучие мое тем паче велико, что по времени считаю я сие первое приношение сделать к торжественному дню рождения вашего императорского величества, Теплые посылая молитвы ко Всевышнему о целости неоценимого вашего здравия, о долголетнем государствовании и ежевременном приращении славы державе вашего императорского величества, толикими победами увенчанной».

Едва реляция была запечатана, как тут же вместе с ключами от Кольберга отправлена с поспешным гонцом в Петербург, с наказом гонцу и его охране:

— Скачите, братцы, сколько можно скорее. Обрадуйте ее величество. С богом!

И Румянцев перекрестил отъезжающих, а потом трижды и сам перекрестился.