Северный пламень - Михаил Голденков

Вот тут-то Кмитичу и стал понятен смысл веселья в войсках гетмана…

К немалому удивлению Миколы, причина конфликта между Сапегами и Огинскими заключалась уже вовсе и не в Казимире Сапеге, как того ожидал оршанец, а в Огинском. Если с литовским гетманом удалось быстро договориться, то Станислав Огинский, сидя в осаде, проявлял странное упрямство и идти на мировую никак не желал… Тем не менее, общими усилиями миротворцам удалось помирить Яна Казимира со Станиславом Огинским. С трудом, но удалось. Впрочем, Огинский понимал, что долго сидеть в окруженном городе он все равно не сможет без значительного запаса провианта, которого, конечно же, никто не припас.

Ян Казимир Сапега

Ну а пока конфликт был исчерпан. Надолго ли?.. Воспользовавшись моментом, Микола и Кароль решили провести время вместе, отправившись на охоту в Беловежскую пущу, чтобы расслабиться и отдохнуть среди вековых дубов и гигантских елей.

— Ну, как твоя семейная жизнь? Как девочки и сын? — спрашивал Кмитич у друга.

— Дзякуй, добра. Растут. А жизнь… Ничем не отличается от всякой другой, — улыбнулся Кароль… Но Несвижский князь лукавил. Женитьба, хитро устроенная его матерью, пусть и на молодой красивой девушке знатного рода, тем не менее, не породила в его сердце страсть к Анне. Для Кароля Анна стала символом его разлуки с Марией, которую любил всем сердцем… Анна, похоже, также не смогла полюбить своего мужа, за которого ее выдали таким коварным способом. И все же молодожены много времени проводили вместе, и в постели у них была полная гармония. Увы, первенец и второй ребенок оказались слабенькими и умерли еще в младенчестве. Анна во всем винила Катажину и проклятый род Радзивиллов.

— Я знаю, у твоего отца с матерью тоже рождались больные дети и умирали. Мы оба теперь прокляты! — со слезами на глазах бросала расстроенная Анна в лицо Каролю. Тот мрачнел и думал о том же самом. Правда, три следующих ребенка: Катерина, Микола Кристоф и Констанция — появились на свет вполне здоровыми детьми. Анна, кажется, утешилась. Успокоился и Кароль…

— Все добра, — вновь улыбнулся Кароль Миколе, — Анна опять беременна. Надеюсь, будет второй сын.

— Поздравляю!

— Ну а ты когда ожанишься, вечный юноша?

— О! — замахал руками, засмеявшись, Микола. — Наверное, никогда!

— У тебя хорошая мать, моя бы уже давно придумала какую-нибудь каверзу и силой затащила бы тебя в костел. Точнее, в протестантскую кирху.

— Так, — соглашался Микола, — моя мать в этом прекрасная женщина. Всем бы такую!..

* * *

А в это время в крышку гроба Литвы вбивался очередной гвоздь: через год после смерти Собесского трон все еще пустовал, в теплые майские деньки 1697 года, когда в Польше и Литве по-прежнему спорили о том, Якуба или же Конти выбрать на престол, на сцене появился еще один кандидат: мало кому известный и проворный саксонский курфюрст Фридрих Август. Этот двадцатисемилетний высокий, здоровенный, с недюжинной силой в крепких руках человек по прозвищу Сильный имел и аналогично сильные амбиции. Ему надоело быть местным саксонским королишкой, он решил сесть на трон куда как более крупной и славной страны Речи Посполитой. Но не только! Королевство поляков и литвинов должно было стать лишь началом его славной карьеры! Он пойдет пробиваться дальше, к примеру, в императоры Священной Римской империи!

— Увы, мой друг, герр Фридрих, у тебя нет шансов, — объяснял Фридриху его кузен епископ Рааб Кристиан Август, — ты протестант, а королем Польши может стать только католик…

— Разве? — морщил увесистый нос и хмурил черные густые брови Фридрих. — А я и не знал. Вот же черт!

Кузен, наверное, ожидал, что Фридрих, отличающийся тем, что мало думает перед тем, как что-то сделать, плюнет на польский трон и успокоится, но он ошибался. Или просто недооценил родственничка. Фридрих не задумываясь плюнул не на свою затею, а на лютеранскую веру и 2-го июля в Бадене перешел в католицизм.

В это время чаша весов все больше склонялась в сторону Конти. В Польше партию его сторонников возглавил скандальный литвин Любомирский, а в Литве — Сапеги. Поддерживал француза, естественно, французский король Людовик XIV. И в тот момент, когда всем уже казалось, что королем и великим князем уж точно станет французский ставленник Конти, в шумной и душной атмосфере затянувшихся выборов резко проявилась высокая фигура саксонского курфюрста Фридриха. За него вступились австрийский император и молодой московский царь Петр I. Ни австрийцы, ни московиты не желали, чтобы француз садился на трон Речи Посполитой, полагая, что в таком случае эта польско-русская страна получит сильного союзника в лице Короля-Солнца — Людовика. Царь Петр даже заявил в грамоте делегатам сейма, что выбор Конти на престол будет расценен в Москве как нарушение условий «Вечного мира», который не то чтобы не затрагивал таких деликатных тем, как выбор короля, но даже и не был ратифицирован сеймом. Поэтому заявление московитского царя сейм лишь разозлило.

— Опять эти варвары со своими гуннскими понятиями лезут в наши дела! — кричали поляки…

— Какое царю дело, кто взойдет на наш трон! — возмущались литвины. А а кто такой этот его курфюрст? Родственник? Знакомый? Так ведь нет! Наш король — это лично наше дело!

Австрийцы словно и забыли, что пятнадцать лет назад именно литвины с поляками спасли их любимую Вену от турецкого ига. Теперь в Вене разыгрывали собственную антифранцузскую карту и тоже вмешивались в дела сопредельного государства, хотя ни поляки, ни литвины никогда не давили на австрийцев по поводу их собственных правителей.

В такой вот тревожной и наэлектризованной атмосфере начался элекционный сейм от 26 июля. И в первый же день заседания французский кандидат получил большинство голосов. А вот на следующий день слово взял Радзейовский. Его речь шокировала. Примас, ярый, как все были уверены, сторонник республиканской партии, поддерживающей Якуба, призвал не голосовать за Собесского, а выбрать… Фридриха Августа.

По залу сейма прошел единый вздох недоумения. Делегаты крутили головами, удивленно глядя друг на друга.

— В дупу вашего немца! — выкрикнул кто-то.

— Панове! Да что же это творится?! — разрывал кто-то на себе одежду на груди. — Чтобы немца на польский трон?!

— Погодите, панове, — поднял руку Радзейовский, — выслушайте далей! Не такой уж он и немец! Вот я зачту сейчас один документ!

И примас зачитал о конверсии — переходе в католичество — саксонского курфюрста. Однако протестантов сей документ лишь возмутил еще больше.

— Ганьба! — кричали реформаторы. — Мало того, что немец, так еще и предатель собственной веры! А завтра он что, магометянство примет, если в султаны пригласят его?

Но на польских католиков этот дешевый трюк Фридриха странным образом подействовал. На следующий день саксонский кандидат получил уже значительно больше голосов. Миколе как протестанту-кальвинисту не понравился факт перехода Фридриха из одной конфессии в другую. «Одни уроды!» — думал в отчаяньи Микола, не видя, кому бы отдать предпочтение.