Ратоборцы - Алексей Югов

Тысячеверстный длительный путь между Владимиром на Клязьме и Новгородом Великим совершали в ту пору частью по рекам Тверце и Мете, а частью конями. И немало на том пути приходилось привалов, дневок, ночевок!..

…Черная осенняя ночь. Темный, дремучий бор – бор, от веку нехоженный, неломанный. Разве что хозяином лесным кое-где ломанный – медведем. В таком бору, если и днем из него глянуть в небо, то как из сырого колодца, глубокого.

Огромный костер, из двух цельных, от комля до вершины, громадных выворотней, пластает, гудет на большой поляне. В такой костер и подбрасывать не надо: на всю ночь! На этаком бы кострище быков только жарить, на вертеле, великану какому-нибудь – Болоту Волотовичу или же Святогору-богатырю. Да и жарят баранов, хотя и не великаны, зато целая дружина расселася – до сотни воинов – по окружию, поодаль костра.

Видно, как от сухого жара, идущего во все стороны от костра, отскакивают с треском большие пластины розовой кожицы на стволах сосен. Хвоя одного бока пожелтела и посохла…

С багровыми от жара лицами, воины – и бородатые и безусые – то и дело блаженно покрякивают, стонут и тянут ладони к костру. Другие же оборотились к бушующему пламени спиною, задрали рубахи по самый затылок и калят могучие голые спины, красные как кумач.

Время от времени то одному, то другому из богатырей становится все ж таки невтерпеж, и тогда, испустив некий блаженный рев, как бывает, когда парни купаются, обожженный исчезает во тьме бора, где сырой мрак и прохлада обдают его и врачуют ему спину.

Сверкают, сложенные позади каждого, кольчужные рубахи, островерхие шлемы – чечаки, мечи и сабли: не любит Александр Ярославич давать поблажки. «Ты – дружинник, помни это. Не ополченец, не ратник, – говаривал он. – Доспех, оружие тебе не для того даны, чтобы ты их на возы поклал да в обозе волочил за собою, а всегда имей при себе…»

От кострища в сторону отгребена малиновая россыпь пышущих жаром угольев. Над нею, на стальных вертелах, жарятся целиком два барашка, сочась и румянея.

Тут же, в трех изрядных котлах, что подвешены железными крюками на треногах, клокочет ключом жидкая просяная кашица – кулеш.

У одного из воинов, который слишком близко придвинулся к костру, да и задремал, упершись подбородком о могучие кулаки, сложенные на коленях, вмиг посохла и принялась закручиваться колечком борода.

Его толкнул в плечо товарищ:

– Михаиле! Мишук, очнись! Бороду сгубил…

И все подхватили, и зашумели, и захохотали:

– Сгубил… Сгубил… Ну, теперь баба не примет тебя, скажет: «Это не мой мужик, а безбородая какая-то некресть!..» И впрямь загубил бороду… будь ты неладен…

Так, соболезнуя и подхохатывая не по-злому, перемелькали перед беднягой едва ли не все соратники его: и Еска Лисица, и Олиско Звездочет, и Жила Иван, и Федец Малой, и Дмитрок Зеленый, и Савица Обломай, и Позвизд, и Милонег, и Боян Федотыч, и даже – Карл какой-то, хотя заведомый рязанец. Здесь и греческие – «крещеные», насильно внедряемые в народ – и древние, языческие, «мирские» имена мешались с какими только ни пришлось прозвищами и с начавшими уже слагаться фамилиями.

– Ведь экую в самом деле красу муськую потратил!.. Бить тебя мало, полоротый! – с горьким прискорбием, без всякой насмешки, проговорил старый благообразный воин.

А падпаливший бороду ражий большеглазый мужик, словно бы и впрямь чувствовал себя перед всеми виноватым за погубление некоей общественной собственности; улыбаясь и помаргивая, объяснял он чуть не каждому, кто приседал перед ним и засматривал ему в лицо:

– Да как-то сам не знаю… замечтал… домачних своих воспомнил!..

А его не переставали поддразнивать:

– Эх, Миша, Миша!.. «Домачних»! Жинка твоя не посмотрит, кого ты там «воспомнил», а бороду, скажет, изнахратил – быть тебе в вине: и остатки выдерет!.. Ты в Новгород теперь не возвращайся!

Сотник Таврило Олексич опасливо оглянулся в дальний угол поляны, где виднелся островерхий белого войлока шатер, крытый алым шелком, с кистями, и рядом с ним – другой, поменьше и попроще первого.

– Лешаки, – сказал он, – князя ржаньем своим разбудите!..

Все стихли. Немного погодя дружина разбилась вся по кружкам, и в котором пошли негромкие разговоры промеж собою о том да о сем, а в котором – тут и народу прилегло побольше – загудел неторопливый говор сказочника-повествователя.

Сказка, Сказка!.. Да скорее без хлеба уж как-нибудь пробьется русский человек, а отыми у него Сказку – и затоскует, и свет ему станет не мил, и засмотрит на сторону! Да ведь и как ее не любить – Сказку? Пускай хоть ноги у тебя в колодках, и в порубе сидишь в земляном, к стене на цепь прикован, и заутра на правеж тебе, на дыбу, под палача, а коли не один ты в темнице и есть во тьме той кромешной рядом с тобою умудренные Сказкою уста, то, излетев из уст этих, расширит она могучие крылья свои, и подхватит тебя на них – держись только, – и проломит крылами сырые, грузные своды, даже и стражу не разбудив, – вынесет тебя на простор!..

И вот уж – под небесами ты голубыми, и плывет глубоко под тобою все Светорусье – и города, и леса, и горы, и моря, и озера, и реки, и речушки родные, и монастыри, – и вот уже Индия наплывает богатая, и камень Алатырь, и светлый город Иерусалим!..

Ковш тебе подадут в тюрьме – напиться – берестяной, – а ты в него – ныр! – всплеснул, да и нет тебя! Только тебя и видели!.. А разве ж не бывало таких людей? Конечно, в старые годы!.. Только черную книгу достань! По ней выучишься!..

Уголек никудышный нашарил в тюрьме али известки кусок, и ты им возьми да и начерти на полу ладью невелику, с парусом, – как сумеешь – и прямо садись на нее, – только веруй, не сомневайся! – и Сказка дохнет в паруса твои, – и пуще ветра, кораблям вожделенного, дыхание то, и рванется ладья, и стены расступятся – плыви!..

Тюремщик рогожку бросил никудышную под склизкий от грязи порожек, а ты ей не побрезгуй, рогожкой, – только: «Сказка! Сказка!» – взмолись шепотком пожарче – и услышит! Ведь это ж не рогожку, дураки, бросили, а ковер самолетный: отвел им очи Господь, твоего ради спасенья!.. Теперь садись только на него поскорее, не мешкая, покудова не вошли, – да заветное словечко шепнуть не забудь, которое Сказка тебе шепнула, – и полетел, полетел… держись покрепче за ворсу ковра, держись, а то ветром так и сдирает!..

Очередная сказка пришла к концу, и наступило молчанье.

– Да-а… – произнес, поскребя лукаво в затылке, молодой дружинник, – и чего-чего только не наслышишь в этих сказках! Вот уж и о двух головах!.. А?..

И тогда тот, кто рассказывал, многозначительно произнес:

– В старые времена еще и не то бывало!

А другой молодой воин, как бы пылая душой за сказку и готовый чуть не в драку с тем, кто усомнился, громко и заносчиво произнес:

– А что такого, что о двух головах?.. Да у нас вот в Барышове телок с двумя головами был же!..