Утро Московии - Василий Лебедев

Все ворота отворю.

Как третью-то беду –

Вашу дочку увезу!

– Ах, Пров, ты мой холоп,

Погоди еще с годок,

Погоди еще с годок,

Ты потрудися для себя,

Выйдет дочка за тебя!

– О как бывает! О как у нас, посадских!

– Где – у вас? Это там, не знаешь где сам?

– Где прибудешь с весельем, а встретят поленьем!

– Он туда ехал на алтынном жеребце, да мостовщина – рупь!

– Там пошлину берут с дуги – по лошади, с шапки – по человеку!

– Тихо! Тихо! Мачехин, спой, певарь!

– Пой, Мачехин! Трави душу!

У порога стрельцы отпустили мужика допивать алтыны, сами вместе с ним пошли цареву казну полнить, и Степану стала видна забитая людьми лавка по левой стене. Отца не было видно.

– Пуд сахару – пять рублёв!

– Без сахару проживем!

– Четверть ржи ныне – четыре алтына!

– Вот и дело-то!

На другой лавке визжал мужичок в зипуне, надетом на голое тело:

– Бояре мирскую земь ныне пашут! По Тверской дороге – по Ходынку! По Троицкой – по Яузу! По Коломенской – по Гравороны! По Серпуховской дороге – по Котел пашут, а по Можайской ажно по Поклонную гору!

– Тихо!

Вышел визгливый мужичонка – с краю сидел, – раскинул руки, запел:

Стали благовестить по заутрене

У святого Михаила Архангела.

Все бояре пошли ко заутрене,

А Гришка-расстрига в баню пошел.

Бояре идут от заутрени,

А Гришка-расстрига из бани идет.

– Пошел, таракан!

Какой-то здоровенный мужик в новехоньком зипуне, длиннобородый, схватил мужичонку-песенника за зипун и отшвырнул к бочкам целовальника.

– Аль велик есть? – стонал мужик от бочек. – Аль борода надвое размахнула-ась?

– Тихо! Тихо, твердят тебе! Мачехин петь станет!

Воцарилось молчание. Стрелец уронил на пол свой потускневший протазан, но поднимать его не стал.

Из-за тяжелого бревенчатого подстолья поднялся Иван Мачехин. Степан не видел его несколько дней. Руки у отца мелко дрожали, глаза светились пьяной слезой.

– Православные… Печей наложу, девку выкуплю…

– Пой! – ревел здоровенный мужик.

– Э-ыхх! – Иван крутнул головой, кашлянул, что рыкнул, и вдруг дрогнул его голос на самой кромке рыдания, но не сорвался, а зазвенел высоко и необычайно молодо:

Скоро ль свет да ясна зоренька просветится…

И вдруг он упал лицом на столешницу.

– Иван!

– Пой, Иван!

– Давай, Мачехин, береди дальше душу! Вот те стопа вина!

Иван Мачехин поднял голову, не чуя рассеченной губы, потянулся к стопе.

– Печей наложу – осень… Девку выкуплю… Степан?

Он увидел Степана. Сын стоял рядом, напротив, и в тот момент, когда отец хотел принять стопу с вином, Степан перехватил и единым глотком выпил сам.

– Пойдем домой…

– Отца обнес?! – прохрипел Иван Мачехин.

– Пойдем домой!

– Ты меня укрощать? – Отец необычайно ловко схватил Степана за однорядку и тянул к себе через стол.

– Домой пойдем. Липка утонула!

– Ты меня укрощать? – шипел Иван, не понимая, должно быть, что сказал ему сын.

Степан на миг обезумел от того, что отца даже эти слова не продули, не отрезвили. В ужасе он пытался было отшатнуться, но рука старого печника держала за скомканную на груди однорядку. Степан дернулся – бесполезно, и вдруг с размаху ударил отца кулаком прямо в родное морщинистое лицо.

Кабак охнул и замер в гробовой тишине.

– Отца-а-а?! Отца-а-а?! – вдруг заревели со всех сторон.

Тотчас спину Степана толкнула стрелецкая грудь, царапнула застежкой. Его повалили, связали, потянули к выходу.

– К патриарху бы надобно!

– Судейки справят суд!

– Так ему и надобно.

– Православные! Православные! – плакал Иван Мачехин и бился за столом, но его не выпускали. – Это он играючи! Правое…

– Отыгрался! На Козьем болоте сыщется! – ехидно сказал кабацкий целовальник и стал открывать топором новую бочку с вином.