Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря - Мэри Рено

– Поговорим после пира, – сказал я.

Я быстро распрощался, чего никто не заметил, сославшись на то, что танцоры нуждаются в сне. Во дворе он тихо подошел ко мне и, прежде чем я успел открыть рот, произнес:

– Говорят, что ты – главный среди танцоров.

– Так здесь утверждают, – сказал я.

– Тогда ради милостивого Зевса открой мне, где погребают убитых и как попасть туда. Я проделал весь этот путь, чтобы вознести жертвы за сестру, которую взяли из Афин во время последней дани. Мне пришлось много работать, чтобы пробраться сюда, иначе я скорее бы умер, чем стал танцевать перед этими критянами. Мы с сестрой родились вместе, работали вместе и танцевать научились раньше, чем ходить.

Сердце мое подпрыгнуло так, что я едва не задохнулся.

– Можешь везти домой свои приношения. Гелика жива.

Он благословил меня и рассыпался в благодарностях, а потом попросил рассказать, как ее можно увезти.

– Никак, – ответил я. – Это дело не по тебе. Даже мы, мужчины, никогда не оставляем стен Лабиринта, а девы всегда заперты на Бычьем дворе. Если ты рискнешь, тебя ждет за это жестокая смерть, а ее – горе. Но ты можешь спасти ее от быка, если доставишь от меня весть афинскому царю.

Я увидел, как он вздрогнул в тени. Взяв меня за руку, он подвел меня к свету, пробивавшемуся в дверной проем, а потом выпустил мою руку и прошептал:

– Повелитель! Я не узнал тебя.

Все прыгуны подкрашивают глаза. Это такой же знак их положения, как и золотые украшения. Он был слишком вежлив, чтобы сказать мне об этом.

– В Афинах я никогда не видел тебя так близко. Весь город оплакивал тебя, и царь состарился на целое десятилетие. Какую хвалу вознесет он богам, услыхав подобную новость!

– Благодарность его осенит и тебя!

Глаза его заблестели – что вполне естественно, – и он принялся просить у меня послание, обещав спрятать его получше.

Я отвечал:

– Нет, письмо погубит нас, если здесь про него узнают. Заучи мои слова наизусть. Помни, что от них зависит жизнь твоей сестры, и повторяй вслед за мной. – Подумав немного, я начал: – Приветствую тебя, отец. Крит прогнил на корню, и пяти сотен кораблей хватит, чтобы захватить его. Коренные критяне ненавидят своих господ. Пусть верховный царь, владыка Микен, пошлет свои корабли, добыча будет велика. Флот собирайте в Трезене, потому что военные корабли Крита не заходят туда. Когда придут твои люди, я вооружу всех, кто пляшет перед быком, и мы захватим Лабиринт.

Сметливый, он быстро запомнил послание, но сказал:

– Найдется ли у тебя какой-нибудь предмет, господин, чтобы подтвердить им такие слова? Я должен показать его царю, ведь он осторожен.

Это так, но мне нечего было послать.

– Если он усомнится, скажи: «Тесей велел мне спросить, по-прежнему ли пьет вино белый пес-кабанятник?»

На этом мы расстались. Я сказал акробату, где он может увидеть пляску Гелики, но предупредил:

– Не извещай ее о себе. Иначе она отвлечется от быка. Потом я все расскажу ей.

Рассказав Гелике о брате, я созвал «журавлей», клятвой обязал их молчать и сообщил свой план.

– Пока это секрет «журавлей», – объяснил я. – Сейчас еще рано говорить остальным. Нас много, кто-нибудь непременно проговорится. Когда настанет время нанести удар, мы пощадим друзей и любовников, которых завели в Лабиринте, но до той поры все должны покориться клятве. А пока надо поискать, где прятать оружие, когда мы его раздобудем. Вооружить придется и девушек.

Я оглядел Бычий двор – чистое поле, на котором терялись наши жалкие пожитки. Все молчали.

Тогда Меланто сказала:

– Оружие можно спрятать в наших палатах. Они изветшали, всюду закоулки, щели да отошедшие доски. Охраняют лишь входную дверь.

– Пусть там будет ваше оружие, – отвечал я, – но для нашего придется отыскать более удобное место. Скорее всего, в девяти случаях из десяти нам придется действовать ночью – нужно будет вырваться наружу, а потом уже пробиваться через ваши ворота.

Наступило молчание, потом Гиппон посмотрел на меня из-под изогнутых ресниц:

– Тесей, если нам потребуется вызвать девушек ночью, я могу войти к ним.

Мы только поглядели на него. А Гиппон повернулся к Фиве, о чем-то с ней пошептался, и они вместе отошли в сторону. Они отсутствовали достаточно долго, и за разговором мы забыли о них. Наконец явилась одна Фива, но не в одежде танцовщицы, а в своем афинском наряде.

«Интересно, – подумал я, – как это она умудрилась так похорошеть. Хотя… Нет, это не Фива».

Девица стояла, опустив очи долу, прикрывая грудь и плечи платком. Это был Гиппон. В конце концов он отплатил мне за долготерпение. Все понимали, что он берется за опасное дело. Тут в разговор вступил Ир:

– Погодите, мои дорогие, вы еще не видали меня!

Это уже кое-что обещало. Теперь я знал, что к девушкам не пускали только мужчин. Однако знатные критянки из дворца нередко являлись туда, прихватив что-нибудь для стражи и подарок для жрицы. Мы приободрились.

Я весьма опасался того, что надежда будет держать нас в напряжении, помешает плясать. А я ощущал, что просто не могу позволить себе потерять кого-нибудь из моих друзей, так сказать, в последнюю стражу перед рассветом.

Те, кто выходил на арену в длинном ожерелье, обязательно делали в нем слабое звено – на случай, если бык зацепит его рогом. Таков был старинный обычай, но я велел «журавлям» сделать то же самое с поясами под пряжкой. Я придумал это после того, как на моих глазах бык зацепил за пояс мидянина и убил его. Многие копировали мою выдумку, но проверить ее первым пришлось мне самому. Я оказался совсем рядом с Гераклом и попался словно на крюк. Пояс держался какое-то мгновение – я уже решил, что погиб, – а потом лопнул. Отлетев далеко в сторону, но отделавшись лишь ссадиной на боку, я заметил, что набедренная повязка свалилась к ногам, и, отбросив ее, остался на арене совершенно нагим.

Вокруг только что вопили, стонали, визжали – все было решили, что бык убил меня. Но тут общее настроение резко переменилось: мужчины разразились хохотом, женщины повизгивали и млели. Тем временем Менесфей и Пилия отвлекли быка и Хриса уже прыгала через него, но все это было знакомо, и они – все пятнадцать тысяч – смотрели лишь на меня.

Прежде я об этом не подумал и теперь просто сгорал от стыда, но куда денешься на ровной арене до окончания игры? Я даже не заметил, когда бык повернул в мою сторону. Нефеле пришлось окликнуть меня. Она отвлекала его, и теперь уже мы с Аминтором спасали ее. За делом я забыл о себе, но в какой-то момент вспомнил о наготе и рассердился на критян. Однако гнев на арене – плохой советчик, и я сразу взял себя в руки.

«Раб сделал мою одежду, – подумал я. – Но меня сотворил Зевс вечноживущий. Мне ли испытывать стыд перед невежественными землепоклонниками, полагающими, что бог умирает каждый год! Или я не эллин?»