Царство селевкидов. Величайшее наследие Александра Македонского - Эдвин Бивен

К югу от Вавилонии регион близ моря, судя по всему, был отделен от нее еще до АнтиохаIII как отдельная провинция, именовавшаяся в честь «красного моря» (то есть Персидского залива)^[814]. Это, кажется, тот самый регион, который позднее именовался Месеной (по-сирийски «Майсан»)^[815].

В одном отношении правление Селевкидов оставило яркий и длительный след в истории страны – это разрушение Вавилона. Синаххериб сровнял его с землей, но он восстал в новой славе. Кир и Александр завоевали его, но он продолжал оставаться столицей мира. Однако Селевку Никатору удалось наконец погубить Вавилон. Он пережил, как мы уже видели, все перемены в империи благодаря выгодному положению, которое было основано на естественных преимуществах. Однако эта прерогатива относилась скорее к стране, нежели к отдельному городу. Было естественной необходимостью, чтобы в этой стране речных наносов существовал великий центр человеческой жизни, и если вавилонян просто разогнать (как это случилось при Синаххерибе), то человеческий рой собрался бы снова. Был единственный способ, которым Вавилон действительно можно было разрушить,– создав другой центр. Именно это и сделал Селевк. В 40 милях к северу от Вавилона, на Тигре, примерно в 15 милях ниже Багдада, Селевк начертал основания нового города – Селевкии на Тигре. Он находился в выгодном положении, господствуя над торговлей по обеим рекам, ибо именно здесь пространство между реками сужалось до 25 миль. Это был лучший «фокус континентальной торговли», чем город на Евфрате^[816]. С этого момента Вавилон был обречен.

Легенда об основании Селевкии, как ее рассказывает Аппиан^[817], изображает мудрецов Вавилона, которые вполне осознавали, что значило для них проведение новых стен. Когда царь Селевк попросил их определить счастливый день и час для начала строительства, они нарочно сказали ему неправильное время. Но только когда счастливый момент настал, на греческие и македонские войска снизошло некое счастливое вдохновение, так что в едином порыве, пренебрегая указаниями царских вестников, они бросились за работу. В этом мудрецы узрели перст Божий. «О царь, ни человек, ни город не может изменить назначенной судьбы. Как и люди, города имеют свой час и назначенный им конец».

Селевкия, избранная столицей восточной половины империи, росла как на дрожжах. Вскоре она превратилась в то, чем был Вавилон,– в один из крупнейших городов мира. Оценка численности его свободного населения, которая есть у Плиния (через какое время после основания города – мы не знаем), составила 600000 человек^[818]. Элементы со всех концов света должны были влиться в массу людей, которая толпилась на его улицах. В основном город, несомненно, был греческим; впозднейшие времена, под властью варваров, он гордился тем, что хранит эллинские традиции^[819]. Однако местное население старого Вавилона, несомненно, переселили в новый город, или оно само туда переселялось. Таким образом, Селевк не столько разрушил Вавилон, сколько перевел его на новое место^[820]. Было обычным делом, как говорит Страбон, называть жителя Селевкии «вавилонянином»^[821]. Возможно, ни один город не оставил по себе так мало памяти, принимая во внимание его размеры и важность, как Селевкия. И Вавилон, и Багдад нам знакомы; сними связано множество историй, но для скольких людей хоть что-нибудь значит имя Селевкия? Так мало следа осталось от этих толп, родственных нам по своей цивилизации, от тех, кто веками жил и работал на берегах Тигра^[822].

Что касается политической конституции Селевкии, то есть упоминания о каких-то людях, именовавшихся «адейганами», которых считают каким-то видом магистратов. Если так, то существенно, что титул этот не греческий^[823]. Однако автономия Селевкии как царской столицы была откровенно ограниченной: город был под властью эпистатов^[824], и над ним наблюдал царский гарнизон. Стратег провинции Вавилония иногда занимал одновременно должность эпистата города. Демократ, сын Биттака, был стратегом, эпистатом города и командиром гарнизона одновременно. Однако надпись, где он упоминается, в любом случае доказывает, что Селевкия, как город, могла принимать почетные декреты^[825].