Крупская - Леонид Млечин

Двадцатого февраля: «Вечером Владимир Ильич просил Надежду Константиновну дать ему отчет о 10-м съезде Советов. Надежда Константиновна сначала обещала ему дать, но Мария Ильинична посоветовала лучше этого не делать. Владимир Ильич огорчился отказом».

Двадцать первого февраля: «В час ночи Владимир Ильич позвонил медсестре Марии Макаровне, и оказалось, что он еще не засыпал. Сестра предложила вторую таблетку Liopral’a, но Владимир Ильич категорически от нее отказался и стал требовать веронала. Сестра ему в этом отказала, на что Владимир Ильич очень обиделся, рассердился и сказал:

— Если вы мне не дадите веронала, то нам придется расстаться.

Сестра сказала, что без разрешения врачей она веронала дать не может. Владимир Ильич согласился принять две таблетки сомнацетина, но всё-таки не заснул, и в три часа ему были даны еще две таблетки. Но Владимир Ильич так расстроился и разволновался, что и после этого не мог заснуть… Утром настроение очень скверное. Владимир Ильич сильно нервничает, он несколько раз говорил Марии Ильиничне, что сестру надо убрать. С Марией Макаровной Владимир Ильич холоден…

Владимир Ильич бледен, лицо расстроено. Он очень нервен. Сразу стал жаловаться на отвратительное настроение, нервы совершенно разошлись, какая-то общая расхлябанность, дрожь во всём теле. Когда Владимир Ильич разговаривал, видно было, что он всеми силами старается владеть собой, старается сдержаться, но это не вполне ему удавалось… С начала этой болезни Владимир Ильич ни разу не был в таком состоянии…

Продолжительная болезнь, невозможность работать, отсутствие свиданий и газет всё больше расшатывают его нервную систему… Реакция чисто патологическая, совершенно несвойственная Владимиру Ильичу, который по натуре крайне любезный, внимательный, деликатный, воспитанный».

Третьего марта: «В половине десятого звонила доктору Кожевникову Надежда Константиновна и сообщила, что Владимир Ильич очень нервничает, говорит несуразности и очень волнуется».

Четвертого марта: «Сегодня Надежда Константиновна подробнее рассказала про то, что было вчера с Владимиром Ильичом. Он устал от сидения и от почти тотчас же начатого чтения, это его чрезвычайно расстроило, он стал вспоминать свою первую болезнь, по-видимому, более медленная теперь поправка его беспрестанно волнует и озабочивает. Он начал путаться в своих мыслях, хотя говорил связные фразы, но между отдельными фразами связи не было, вследствие чего Надежда Константиновна не могла его понять, что еще больше расстроило Владимира Ильича».

Те минуты, когда к нему возвращается речь, он спешит использовать для участия в политических баталиях. Обращается к единственному человеку, которому мог довериться, — к Троцкому, с просьбой выступить с защитой его позиции.

Лев Давидович, чтобы не доводить дело до скандала, предложил всё уладить в рамках политбюро. Ленин, зная своих соратников, не согласился: «Ни в коем случае. Каменев расскажет всё Сталину, а Сталин пойдет на гнилой компромисс и обманет».

Пятого марта Ленин продиктовал Володичевой письмо:

«Уважаемый товарищ Троцкий.

Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на Ц.К. партии. Дело это находится под “преследованием” Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем наоборот. Если бы Вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным…

С наилучшим товарищеским приветом Ленин».

Из-за болезни вождя серьезные вопросы взаимоотношений Грузии с Центром остались нерешенными, и в 1924 году там вспыхнуло крестьянское восстание.

Сохранить спокойствие Ленину никак не удается. С большим опозданием он узнал о том, как Сталин кричал на Надежду Константиновну. Особенно неприятно ему было выяснить, что Каменеву и Зиновьеву всё известно, следовательно, слухи могли распространиться достаточно широко.

В тот же день, 5 марта, утром, после того как Крупская уехала в Наркомат просвещения, где она работала, Владимир Ильич продиктовал той же Володичевой личное и строго секретное письмо:

«Товарищу Сталину.

Копия тт. Каменеву и Зиновьеву.

Уважаемый т. Сталин!

Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня.

Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».

Владимир Ильич в самой корректной и достойной мужчины форме предлагал извиниться за хамство, допущенное в отношении Надежды Константиновны. Никакой политики, письмо носит личный характер.

Вот важный вопрос: как в реальности Ленин относился к Сталину?

Об этом говорится в записках сестры Ленина — Марии Ильиничны Ульяновой, которые были найдены после ее смерти в 1937 году, а преданы гласности только в наши времена.

«У Владимира Ильича было очень много выдержки, — писала его сестра. — И он очень хорошо умел скрывать, не выявлять отношения к людям, когда считал это почему-либо более целесообразным… Тем более сдерживался он по отношению к товарищам, с которыми протекала его работа. Дело было для него на первом плане, личное он умел подчинять интересам дела, и никогда это личное не выпирало и не превалировало у него».

Еще до первой болезни Ленина, вспоминала Мария Ульянова, «я слышала о некотором недовольстве Сталиным… Владимир Ильич был рассержен на Сталина… Большое недовольство к Сталину вызвал у В. И. национальный, кавказский вопрос. Известна его переписка по этому поводу с Троцким. Видимо, В. И. был страшно возмущен и Сталиным, и Орджоникидзе, и Дзержинским. Этот вопрос сильно мучил В. И. во всё время его дальнейшей болезни».

Сталин видел, как Ленин относится к нему, и пытался воздействовать на вождя через сестру. Вызвал к себе Марию Ильиничну Ульянову.

— Я сегодня всю ночь не спал, — жаловался ей Сталин. — За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь.

«Мне стало жаль Сталина, — вспоминала Мария Ульянова. — Мне показалось, что он так искренне огорчен».

Мария Ильинична пошла к брату:

— Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что любит тебя.

Ильич усмехнулся и промолчал.

— Что же, — спросила Мария Ульянова, — передать ему и от тебя привет?

— Передай, — ответил Ильич довольно холодно.

— Но, Володя, он всё же умный, Сталин.

— Совсем он не умный, — ответил Ильич, поморщившись.

Может быть, Ленин находился во власти минутного раздражения? Мария Ильинична Ульянова писала перед смертью, что эмоции не имели значения для брата: «Слова его о том, что Сталин “вовсе не умен”, были сказаны Владимиром Ильичом абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся, которое он и передал мне. Это мнение не противоречит тому, что В. И. ценил Сталина как практика, но считал необходимым, чтобы было какое-нибудь сдерживающее начало некоторым его замашкам и особенностям, в силу которых В. И. считал, что Сталин должен быть убран с поста генсека».