Скрещение судеб - Мария Белкина

Она остается верна себе и Сергею Яковлевичу. Выступая тогда в 1921 году на вечере поэтесс, устроенном Брюсовым, она бросает в зал, где сидят холодные, голодные курсанты, стихи из «Лебединого стана», прославляющие Белую армию, белогвардейцев, и в первую очередь ее белогвардейца, Сергея Яковлевича. Как тогда она была – поверх всех крепостей и тюрем, – так и теперь. Как тогда: «Чем с другим каким к венцу, так с тобою к стеночке!» – так и теперь: «Что за тебя в Хвалынь! в Нарым! в огонь!.. Что нет тебя второго в мире всем!..» И это не просто слова – это крик ее души: Сергей Яковлевич для нее действительно един, и как последовала она за ним тогда в эмиграцию и из эмиграции обратно, в Советскую Россию, так и последовала бы она за ним на каторгу в Сибирь…

И каким бы ни казался странным для постороннего взгляда их брак, брак этот был союзом, союзом ли душ, союзом ли одиночеств, но союзом, и разорвать его могли только насильственно…

– Для меня в жизни прежде всего работа и семья, все остальное – от избытка сил, – сказала она Тагеру.

Избыток сил еще был… И в той же черновой октябрьской тетради, в которой она работает над стихами для своей новой книги, есть и набросок письма к Арсению Тарковскому. Сначала заочно она начинает увлекаться этим талантливым и молодым поэтом с тонким нервным лицом, со вздернутыми к вискам мефистофельскими бровями.

Где-то в октябре ей в руки попадает его книга переводов Кемине. Ее восхищают переводы, и, не зная еще адреса поэта-переводчика и не видя его никогда, она пишет ему письмо, с недомолвками и полунамеками, письмо молодой, а отнюдь не уставшей и замученной жизнью женщины.

Подлинника письма не сохранилось, все книги и бумаги Тарковского погибли в дни войны, когда он был на фронте и в госпитале. Есть только черновик письма, переписанного Алей для кого-то из тетради Марины Ивановны, и случайно пошедший гулять по рукам, и напечатанный за рубежом, – то, чего Аля так всегда опасалась. Даю точную копию черновика: