Массмедиа с древнейших времен и до наших дней - Уильям Бернстайн

Берлин сделался для Геббельса пропагандистской лабораторией. В 1920-х годах, после пивного путча, нацисты представляли собой весьма разношерстную компанию, и Геббельс старался любыми средствами привлечь внимание к партии – чаще всего затевал публичные перебранки с коммунистами и социалистами. В Берлине Геббельс стал известен как оратор и научился увлекать толпу, которую так презирал.

Постепенно он усвоил, что голос убеждает лучше пера. Анализируя, в чем ошибался ранее, Геббельс изучил историю великих мастеров убеждения – Христа, Будды, Заратустры, Робеспьера, Дантона, Муссолини и, конечно же, Ленина:

Был Муссолини бумагомарателем или великим оратором? Что сделал Ленин, приехав в Петроград из Цюриха, – отправился с вокзала учиться и писать книгу или обратился с речью к многотысячной толпе?

Что лучше радио обеспечит контакт с тысячами или даже миллионами людей? Еще до того, как нацисты в январе 1933 года захватили власть, правительство Веймарской республики передало все радиостанции страны под контроль полупубличных национальных и региональных комитетов. В марте того же года Гитлер назначил Геббельса главой нового министерства пропаганды. Через пять месяцев новый министр объявил: «Тем, чем была пресса в девятнадцатом веке, радиовещание станет в веке двадцатом».

К тому времени как нацисты захватили власть, в Германии уже действовала отличная радиосеть, однако приемники были еще не по карману простому человеку. Геббельс исправил это упущение с помощью Volksempfanger — «народного радиоприемника», который работал только на дальних и средних радиоволнах и не мог принимать иностранное радиовещание. Первые приемники продавали за семьдесят шесть марок (около двадцати долларов), что составляло половину стоимости самых дешевых предыдущих моделей. Последующие версии приемника обходились покупателям вдвое дешевле.

Ничто не оставлялось на волю случая. Радиовещание министерства пропаганды опиралось на сеть «беспроводных надзирателей», задачей которых было привлечение внимания народа к радио. На улицах работали репродукторы, никто не имел права покинуть рабочее место, не выслушав, что говорит фюрер или Геббельс. Правительство распорядилось, чтобы на панелях всех радиоприемников было наклеено предупреждение: «Товарищи по расе! Вы немцы! Ваш долг не слушать иностранные станции. Тот, кто это делает, будет сурово наказан». Так и было: за разовое прослушивание могли присудить несколько лет каторжного труда. Даже не требовалось ловить нарушителей на «горячем» – если в ходе обыска обнаруживалось, что верньер приемника установлен на частоте иностранной радиостанции, жизнь человека шла под откос. Еще суровее нацисты поступали с теми, кто пересказывал содержание услышанного от «врагов»:

Специальный Нюрнбергский суд [не путать со знаменитым послевоенным судом над нацистскими лидерами] приговорил к смертной казни за два серьезных радиопреступления предателя из Нюрнберга Иоганна Вильда… Он повел себя как враг государства и народа, постоянно слушая враждебные радиопередачи из-за рубежа. Не довольствуясь этим, он сочинял оскорбительные тирады, источником которых становились передачи вражеских радиостанций. В этих тирадах он раскрывал свое предательство, вульгарно оскорбляя фюрера.

Преследование Вильда – далеко не единичный случай; редакторы Би-би-си охотно шутили над коллегами, выводя на копиях сценариев: «Рискнете ли вы своей жизнью, слушая это?»

В тридцатых годах Сесар Зэрхингер был членом легендарной новостной команды CBS – «Мальчиков Мэроу». Незадолго до того, как на посту главного европейского корреспондента его заменил сам Эдвард Мэроу, Зэрхингер опубликовал в журнале «Форин афферс» очерк, содержавший подробное описание хорошо смазанной нацистской радиомашины:

В их руках радио стало самым мощным политическим оружием, которое когда-либо знал мир. Для привлечения внимания они используют все средства, не допускают ни малейшего возражения, презирают правду, их вдохновляет фанатичная вера в то, что каждое действие и каждая мысль, проникающие во все формы политической, культурной и образовательной жизни в стране, должны быть подчинены национальной цели.

В 1937 году Зэрхингер освещал майский праздник в Берлине. На протяжении нескольких часов до кульминации праздника – речи Гитлера – радиоэфир заполняло истерическое восхваление каждого марширующего по площади воинского подразделения, сопровождавшееся оглушительными приветствиями и бравурной музыкой. За автомобилем Гитлера, ехавшим по городу, следовал грузовик с диктором. Диктор по радио сообщал о продвижении фюрера. Наконец Гитлер вышел из автомобиля, приблизился к трибуне, и вся Германия услышала, как толпа, придя в неистовство, закричала: «Der Mai ist gekommen, Heil Hitler!»^[74]

В отличие от Рузвельта, чья манера говорить отличалась мягкостью и размеренностью и призвана была внушать спокойствие, визгливые речи Гитлера раздували гнев страны, оскорбленной «ударом в спину». Немцы проникались идеей, что раз в последние недели войны Германия одерживала победу, своим поражением страна обязана пятой колонне – коммунистам и евреям. Речи фюрера почти ритмически прерывались скандированиями толпы, а мощность этого скандирования по радио тщательно модулировали техники. Зэрхингер писал, что, в отличие от американского президента, ни Гитлер, ни Муссолини никогда не выступали перед микрофоном в офисе или в тихой студии.

Когда выступал Гитлер, всякий человек, будь то немец или иностранец, останавливался и слушал, хотел он того или нет. Снова слово Зэрхингеру:

Не стоит и говорить, что несогласных нет; использование радио и прочих вокальных средств выражения допустимо лишь для тех, кто служит государству и одновременно им владеет.

Впрочем, Гитлер и Геббельс могли действовать тоньше, если это отвечало их целям. Позволив относительную свободу важному интернациональному рупору режима – газете «Франкфуртер цайтунг», они не подвергали цензуре радио и прессу, где появлялись репортажи иностранных корреспондентов о Германии, – разительный контраст с британским подходом. Американские журналисты обратили на это внимание и сошлись во мнении, что о текущих событиях проще узнать в Берлине, а не в Лондоне. В ходе Олимпийских игр 1936 года (место проведения было выбрано Олимпийским комитетом задолго до того, как к власти пришли нацисты) неприкрытый антисемитизм прессы и радио заметно утратил накал.

Свой очерк Зэрхингер закончил рассказом о том, как нацисты препятствуют населению слушать влиятельную французскую радиостанцию, вещавшую из Страсбурга. Они не только объявили незаконным прием иностранных радиостанций, но и использовали глушилки. Зэрхингер мрачно резюмировал: «Только неисправимый оптимист будет отрицать, что приведенные примеры лихорадочного расширения сети радиовещания свидетельствуют о подготовке к войне».

Геббельс и Гитлер не меньше Рузвельта понимали грандиозную централизующую силу радио и пользовались этой силой ради достижения своих неблаговидных целей – на всем протяжении пути к катастрофе. Спустя пятьдесят лет на другом континенте история трагически повторилась.