Промельк Беллы. Романтическая хроника - Борис Мессерер

У меня к этому времени был свой отдельный интерес к театру. Как я уже писал, существовали художники, творчески и по духу близкие, разделявшие этот мой интерес и ставшие моими друзьями – Лева Збарский и Юра Красный.

Юра – неординарный, яркий человек, замечательный художник, натура неукротимая, любитель парадоксов – поражал творческой энергией. Он ее прямо излучал и в жизни, и в искусстве.

Внешность Юры была чрезвычайно колоритна. Его горящие глаза, устремлявшиеся на собеседника, вдруг резко меняли направление в сторону нового объекта и при этом так яростно метались в орбитах, что собеседник быстро начинал ценить те мгновенья, когда взгляд останавливался на нем. Лысая голова в рамке всклокоченных волос и нос чуть ли не с двойной горбинкой. Длиннющие руки, из-за которых он носил пиджаки большего размера, чем требовалось, и поэтому скорее напоминавшие сюртуки, делали его силуэт еще более причудливым. Очарование его остроумия, неповторимые личные интонации и сам стиль его шуток были исключительно оригинальны и вызывали всеобщий восторг, расходясь, как круги по воде, среди друзей, повторявших их уже для своих знакомых.

В основном мы дружили втроем – Лева, Красный и я. И как всегда бывает в случаях такого тройственного дружеского союза, мы устанавливали определенные законы этики внутри нашей троицы. В результате получалось, что мы с Левой доминировали в этой дружбе и бесконечно иронизировали над Юрой. Красный все это терпел, иногда отвечая рапирными уколами своего остроумия, на что мы реагировали достаточно благородно, отдавая должное его юмору. “Травить Красного”, безусловно, любя его, считалось совершенно закономерным. И, кстати говоря, было за что.

Быт Красного был также не лишен своеобразия. Юра жил на улице Усиевича в районе метро “Аэропорт” в пятиэтажной хрущевке на третьем этаже. Это был кооперативный дом художников. В убогой архитектуре дома, в планировке квартиры, во внутриквартальных проездах и стоянках машин чувствовалась примитивная советская бытовая недодуманность и неустроенность, а жалкие нормы, отведенные для человека в “развитом социалистическом обществе”, оставляли желать лучшего.

По моему совету Красный снес все перегородки в своей квартире, и получилось так, что человек, отворяя входную дверь, сразу попадал в пространство жилья нашего друга и мог в полной мере ощутить запахи, сопутствующие обеду. Зная, что Красный владеет искусством приготовления пищи, мы с Левой требовали, чтобы он нас кормил. Он делал это с удовольствием, но, по выражению Левы, готовил “вкусно, но грязно”.

Сейчас, наблюдая по телевидению, как повара демонстрируют свое мастерство и мгновенно убирают все отходы, я вспоминаю Красного, у которого все необходимые ингредиенты будущего обеда валялись на столе и здесь же громоздились издержки мощного производственного процесса, затеваемого Юрой.

В квартире все было перевернуто вверх дном: летом валялись неубранные зимние вещи и, наоборот, зимой все было завалено летней одеждой, стояли какие-то канистры, автомобильные шины и над всем этим, кроме запахов готовки, еще реял чудовищный запах протухшей черной туши, необходимой Красному, чтобы делать свою изумительную графику. “Аромат” был настолько сильный, что ударял по нервам, и непривычный к этому человек долго не мог прийти в себя, попав в его квартиру. Единственным запоминавшимся архитектурным излишеством была длинная деревянная полка, висевшая на цепях поперек всей квартиры, на которой громоздились многочисленные раритеты, собранные Красным и говорящие о былом времени. Это были керосиновые лампы, утюги, чайники и пустые бутылки разнообразной формы.