Владимир Храбрый. Герой Куликовской битвы - Виктор Поротников

— Думаю, еще многие московские бояре примкнут к нам со своей чадью, — вставил плечистый Афанасий Рыло. — Дмитрий своими грубыми замашками многих имовитых мужей от себя оттолкнул.

— Нам главное — не медлить! — решительно произнес Ян Волосожар. — Двинем изгоном на Москву! Дмитрий и испугаться не успеет, как мы схватим его за горло.

Владимир смотрел в охваченные смелой решимостью лица двух своих соратников, испытанных во многих сечах, и радовался в душе тому, что есть на свете люди, готовые пойти за ним в огонь и в воду, готовые сложить голову за него!

Владимир молча покивал головой, соглашаясь с Яном Волосожаром.

«Вот и Цезарь в стародавние времена не стал медлить, но выступил на Рим с малым войском и застал своих недругов врасплох, — подумал он. — Мне тоже нужно действовать без промедления. Упустишь время — не вскочишь в стремя!»

Неожиданно в светлицу вступил воин из воротной стражи, румяный и слегка запыхавшийся. Он сообщил, что у запертых в столь ранний час ворот Серпухова стоит старый монах с котомкой на плечах и с посохом в руке. «Монах просит впустить его в город, — сказал гридень. — Старец молвит, что у него дело к здешнему князю. А пришел он сюда из лесной Троицкой обители, что на Маковце».

Владимир слегка изменился в лице. Неужто гонец от самого Сергия Радонежского?

Советники Владимира тоже взволнованно переглянулись между собой.

Афанасий Рыло негромко чертыхнулся и сердито обронил:

— Гони прочь этого монаха, княже. Иначе сей старец опутает тебя елейной лестью и евангельскими нравоучениями, так что ты и за меч взяться не сможешь!

— Верные слова! — воскликнул Ян Волосожар. — Пусть сей монах проваливает отсель, князь. Не впускай его в город!

После краткого раздумья Владимир решил сам выйти к старику-монаху, выслушать его возле городских ворот и проводить с честью в обратный путь. Владимир не мог выказать крайнее непочтение к игумену Сергию, которого он глубоко уважал и почитал, хотя виделся с ним всего-то дважды в своей жизни. Он обязан встретиться с посланцем Сергия Радонежского, слово которого звучит на Руси весомее слов самого митрополита.

Накинув на себя теплый плащ и покрыв голову шапкой с меховой опушкой, Владимир пешком двинулся от своего терема на взгорье вниз по главной улице Серпухова, застроенной деревянными домами с высокими тесовыми кровлями. Воротный страж поспешал следом за князем, ломая сапогами тонкий ледок на застывших за ночь лужах. За высокими частоколами лаяли собаки; уже вовсю горланили петухи за крепостной стеной на посаде.

Утро только-только разгоралось, поэтому людей на городских улицах было еще мало.

По низкому мартовскому небу вылегли мутные тяжелые тучи, заслонившие диск восходящего солнца. И только у дальнего горизонта сверкала голубая полоска чистого неба между кронами густого леса и плотным пологом из лохматых туч.

Свернув в боковую улицу с еще более крутым спуском, Владимир выбрался к крепостному валу и, двигаясь вдоль него, вышел к воротам, таким образом сократив свой путь. Он уже примерно знал, что скажет этому нежданному гонцу в монашеской рясе, если тот заведет с ним речь о примирении с Дмитрием. Пусть священники живут по слову Божию, а князьям надлежит жить по дедовским обычаям! И коль недопустимо вносить поправки в канонический текст Библии, то и старинный закон о престолонаследии менять тоже нельзя.

Повинуясь повелению князя, стражники сняли с ворот тяжелые дубовые запоры и растворили высокие, обитые железными листами створы настолько, чтобы между ними мог пройти один человек.

Выйдя на стылую после ночного заморозка дорогу, Владимир увидел примерно в сотне шагов от ворот одинокую фигуру монаха в длинном темном одеянии с капюшоном. Чернец стоял на горке спиной к Владимиру, глядя на реку Нару, по которой плыли большие льдины и мелкое ледяное крошево — ледоход в эту весну выдался ранний.

Владимир направился к монаху. Тот, услышав его приближающиеся шаги, медленно обернулся. Владимир невольно замер в трех шагах от старца, объятый сильнейшим волнением, — перед ним стоял сам Сергий Радонежский! Игумен тяжело опирался на посох с изогнутым верхом. Его слегка прищуренные глаза с сетью мелких морщинок в уголках были задумчиво-печальны.

Отвесив поклон, Владимир поприветствовал игумена, а затем преклонил колено, когда рука старца плавно взметнулась вверх, осеняя его крестным знамением.

— Здрав будь, князь Владимир! — с некой негромкой торжественностью проговорил Сергий. — И пусть твое телесное здравие гармонично сочетается с твоими здравыми помыслами, от коих ты ныне отступил, замышляя злое против брата своего. Мне ведомо, княже, что не враз и не вдруг решился ты на сие дело. Лишь собрав в узел все свои сомнения и честолюбивые помыслы, все вопросы, на которые не чаял найти ответ, смог ты утвердить в своем сознании твердое намерение пойти до конца в споре за власть с Дмитрием.

Владимир внимал Сергию, чувствуя себя беспомощным ребенком перед ним. Игумен с удивительной прозорливостью подметил те душевные терзания, так долго изводившие Владимира и в конце концов подтолкнувшие его к неповиновению великому князю.

«По своему ли почину прибыл ко мне Сергий или по воле Дмитрия? — промелькнуло в голове Владимира. — Побывал ли Сергий в Москве перед тем, как отправиться в Серпухов?»

Игумен ненадолго умолк и вновь поглядел на реку, на пойменные луга на другом берегу, где среди тростников и ивовых зарослей еще белели тут и там островки нерастаявшего снега. С юга тянуло теплым ветерком, напоенным запахом сухой травы.

— У тебя здесь благолепие, князь, — сказал Сергий, с наслаждением вдыхая воздух полной грудью. — Ни тебе дремучих лесов, ни болот непролазных. Монастыри вон стоят по обоим берегам Нары, сверкая золочеными крестами. Вольность и красота! А уж покой вокруг, поди и в раю такого не сыщешь.

Владимир хранил молчание, словно завороженный словами Сергия, такими простыми и душевными, идущими от самого сердца.

Игумен вздохнул еще раз и снова повернулся к Владимиру.

— Зла злом не искоренишь, — с тихим назиданием заметил Сергий. — Не зря изрек когда-то апостол Павел эти словеса… «Умягчи жестокое сердце в свой заветный час, и это породит благо, в коем есть основа мира и счастья».

Владимир взглянул на Сергия и совсем близко увидел его глаза — темные и спокойные, но в глубине их, как показалось ему, затаилось тайное беспокойство.

— А приехал я к тебе, князь, своею волею, — вдруг обронил седобородый игумен. — Дмитрий Иванович об этом не ведает. Это третья наша с тобой встреча, княже. На первых двух встречах со мной ты охотно последовал моим советам.

— Тогда я был молод и неопытен, отче, — пробормотал Владимир, пораженный тем, что Сергий прочитал его мысли. — Ныне я уже не тот наивный юнец, жизнь меня изрядно пообтесала.

— Послушай, Владимир, ты уже взялся за рукоять меча, но еще не вынул клинок из ножен, вот и остановись, не делай этого! — голосом тихим, но твердым молвил старец. — Твоя ссора с Дмитрием разрушит все созданное и выстраданное отцами вашими и вашим дедом Иваном Калитой. И неважно, кто из вас двоих окажется победителем в этой распре, ведь в выигрыше останутся враги Москвы. Подчинившись Дмитрию, ты совершишь поступок не менее храбрый, чем тот ратный подвиг, свершенный тобой на Куликовом поле.