Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод - Наталья Павлищева

глядевшись в следующий силуэт, Иван Васильевич снова захрипел, на его губах даже выступила пена:

— Ты?!. — лицо исказила гримаса презрения и ненависти. — Ты как с ними?! Тебе тут не место! Изменник!..

Что ещё мог сказать Иван Васильевич, увидев не единожды проклятого им князя Андрея Курбского? Он отмахнулся от силуэта, не желая не только разговаривать с видением опального князя, но и даже вспоминать о нём.

Лекарь, подошедший со снадобьем, попробовал уговорить:

— Государь, это поможет, легче станет, Иван Васильевич...

Решив, что царь, как обычно, попросту боится принимать лекарство, он на виду у государя сам отпил из склянки и остаток снова протянул царю. В этот момент Иван Васильевич махнул рукой, и склянка полетела в сторону...

Юрьев спал, спали, разметавшись по своим постелям, малые дети, храпели на все лады их отцы, спали куры на насестах, спали собаки во дворах, однако прислушиваясь к каждому шороху, спали пока птицы на ветках. Подрёмывали даже дозорные на башнях. Не спал только боярин Андрей Михайлович Курбский. Сладко почивать и обнимку с молодой женой, которая уже в тяжести, не да вали воеводе Юрьева тяжёлые мысли...

Бледный рассвет, казалось, не собирался разгонять ночную тьму. Князь Андрей вздохнул: который день пс было солнца, от этого на душе становилось всё тоскливее. На дворе уже весна, хотя она мало похожа на московскую, но календарь не обманешь, прошёл год после назначения его воеводой в Юрьев. Срок вышел, но государь словно забыл о своём воеводе. К чему бы это? Сидеть спокойно Курбский никак не мог, к тому же сердце-вещун чуяло неладное.

И как на грех, Николай Радзивилл молчит! Неужто этот рыжий обманул? Гонцу давно пора бы прибыть. Его отсутствие могло означать что угодно. Если посланник попал в руки царских соглядатаев, то самому князю дыбы не миновать... За связь с литовцами, тем паче после провала русских армий, Иван Васильевич не пощадит и своего давнего любимца, недаром же отправил его в Юрьев, куда когда-то сослал и Адашева. Курбский вдруг усмехнулся: неужто желал, чтобы и он покончил с собой, как опальный советчик? Нет, князь Андрей поступил иначе, ему дорога жизнь, и он ещё поборется не только за себя, но и против власти близких к московскому государю Басмановых!

Где-то далеко забрехала собака, к ней присоединилась ещё одна. На душе стало совсем тоскливо, Курбский вдруг отчётливо понял, что его жизнь зависит от того, кто приедет раньше. Просто так уезжать в Литву безо всяких гарантий, без обещания хорошего содержания и без денег он не мог, а Радзивилл всё тянул. Конечно, Николай Радзивилл сам обещания раздавать не мог, но ведь мог поторопить польского короля Сигизмунда! Курбскому нужны твёрдые гарантии, что получит в Литве земли взамен тех. что теряет в Московии. Продать свои владения князь, конечно, не успеет, царь узнает об этом раньше, чем первые монеты появятся в кошельке беглеца. Монахи Псково-Печорского монастыря денег не дали, сколько ни убеждал. И отказать, правда, тоже не отказали...

Вдруг Курбского прошиб холодный пот. А что, если старцы донесли на него государю?! Ведь и в самом монастыре многое наговорил, и после уже из Юрьева столько написал, что впору на кол сажать за крамолу против царской власти!

Не выдержав, князь Андрей встал, подошёл к окну. Светало медленно, солнце словно не желало пробиваться сквозь сплошную пелену облаков. Будет хмурый серый день.

Снова залаяла собака, князь напрягся — почудилось, будто издалека донёсся конский топот. Сердце дрогнуло: а вдруг за ним? Уже стало казаться, что Иван Васильевич читал его письма к Васьяну. Одно дело писать согласным, надеясь, что не предадут, и совсем другое — вдруг понять, что тот, против кого писал, может это прочесть. А ведь многое не понравилось бы государю, прочти он это послание!

За грехи погибли древние царства, за грехи погублен и Рим. И на Руси, оставшейся последним оплотом православия, дьявол начал смущать умы правителей государства. Все беды от них в Московском царстве, от негодных правителей все притеснения, беззаконие, оскудение...

Курбский в письмах обвинял Васьяна с его старцами в том, что не встают супротив такого правления. А сам? Почему-то мелькнула шальная мысль: а что было бы, скажи он это царю в лицо? Не пощадил бы Иван Васильевич, не любит государь правду слушать, только свои слова признает...

Что было делать? Бросить обвинения тирану в лицо, хорошо понимая, что попадёт прямо на плаху? Нет, не на плаху, отправят в Пыточную на дыбу, где изувечат, замучают... Пропадёшь мало того что безвинно, но ещё и безвестно. Князю отчаянно хотелось жить, он всей душой ненавидел не только царя Ивана, но и этот свой страх ал жизнь! И непонятно, что больше.

Говорят, Григорий Лукьянович очень любит загонять иглы под ногти. Спина покрылась холодным потом от одной мысли, что будет, если и он попадёт в руки Малюты Скуратова. Андрей Михайлович даже глянул на своп холёные руки, словно убеждаясь, что его аккуратно стриженные ногти целы. Он всегда боялся боли, любые мучения, даже ноющий зуб, выводили князя из себя. Нет, только не это! Бежать, бежать... А там будь что будет! Даже если от Радзивилла не прискачет гонец, он всё равно убежит хоть в Ливонию, хоть куда, лишь бы жить... О семье при этом почему-то не думалось совсем, хотелось оказаться как можно дальше от Москвы и её страшного правителя, в безопасности. А там он подумает, как бороться с тира ном, как помочь тем, кто всё же попал в неволю, там подумает. Сначала надо спастись самому...