Бей первым! Главная загадка Второй мировой - Александр Никонов

Мы видели, что вся большевистская головка идею красной экспансии не только разделяла, но и осуществляла. Мы помним ответ Сталина на вопрос американского журналиста Говарда о планах коммунистов касательно мировой революции. Сталин сказал: таких планов и намерений у нас нет и никогда не было (см. том 14 сталинского ПСС).

По сути, ответ Сталина состоит из двух частей. Часть первая: таких планов у нас нет. Часть вторая: и никогда не было.

Со вторым Сталин явно погорячился. Соврал на ровном месте. Сталин явно забылся: в лице Говарда он обращался не к своему забитому населению, привыкшему ничему не удивляться и менять мнение в течение 24 часов вслед за сообщениями газет. Через Говарда Сталин говорил с заграницей, а там люди были не столь дрессированными. Лучший друг физкультурников просто решил эмоционально усилить своей ответ, а вышло странно.

Современные историки эту странность обходят стороной. Они, будучи специалистами, прекрасно осведомлены обо всех неудачах юной советской власти в попытках насадить красную веру в соседних странах. Историки знают: планы такие у большевиков были. И вовсю осуществлялись, и кровь при этом лилась рекой. Историки понимают: Сталин соврал. Поэтому на вторую половину сталинской фразы они внимания не обращают. Соврал и соврал, впервой ли Сталину врать?

А вот первой половине сталинской фразы историки почему-то верят. Я думаю, что верят зря. И покажу это.

Помните сообщение французского информационного агентства «Гавас»? То самое сенсационное сообщение, которое приводит рассуждения Сталина: нам-де выгодно, чтобы империалисты войнами ослабили друг друга, поэтому мы заключаем договор с Гитлером, дабы он имел возможность напасть на Польшу. То самое сенсационное сообщение, в подлинность которого до сих пор не верят некоторые историки. То самое сенсационное сообщение, в котором, по сути, не было ничего сенсационного.

Сталин ведь не сказал ничего такого, что не вытекало бы из его действий. И повторял он это, надо сказать, довольно часто. Но не для обнародования. А опровергал Сталин агентство «Гавас» только потому, что на сей раз его слова, не предназначенные для чужого уха, утаить не удалось.

Но вот 7 сентября 1939 года Сталин объяснял руководству Коминтерна свою позицию: «Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии».

Чем эти слова Сталина отличаются от слов Сталина, приводимых в сообщении «Гавас»? Да ничем. Мысль Сталина в обоих случаях одна: учтите, ребята, борьба идет за мировое господство, и Советский Союз не прочь после того, как империалисты ослабят друг друга, прийти на готовенькое и это самое мировое господство получить.

А что по поводу мировой войны думал товарищ Молотов – правая рука Сталина? Может быть, хотя бы Молотов, в отличие от Сталина, был миролюбцем? Нет. Правая рука Сталина говорит: «Сейчас мы убеждены более чем когда-либо еще, что гениальный Ленин не ошибался, уверяя нас, что Вторая мировая война позволит нам захватить власть во всей Европе, как Первая мировая война позволила захватить власть в России».

Как же Молотов планирует захватить власть в Европе? Очень просто: после того как Европа будет истощена и доведена войной до голода, «в этот момент мы придем… со свежими силами, хорошо подготовленные, и на территории Западной Европы… произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая навсегда решит судьбу Европы».

А вот что сообщает Наркомат иностранных дел своему послу в Японии в служебной переписке: «Заключение нами соглашения с Германией было продиктовано желанием развязать войну в Европе». Германию Советский Союз подталкивал напасть на Польшу, а Японию миролюбивый СССР подталкивал к агрессии против США. Наркоминдел так инструктировал своих послов в Японии и Китае: «Мы пошли бы на любое соглашение, чтобы обеспечить столкновение между Японией и Соединенными Штатами».

Просто все эти слова не были предназначены для ушей широкой публики и потому никогда вслух не опровергались.

Сталин фактически отрекся от ленинизма в середине тридцатых. А к концу тридцатых он постепенно начал сбрасывать маску миротворца. Сталин решил, что СССР накопил уже достаточно сил, и пора разворачивать курс в сторону мировой войны. Час пробил!

Но как развернуть столь большой и инертный корабль, как массовая психология?

С помощью пропаганды.

Империя товарища Сталина представляла собой сплошной военный завод, о чем еще будет сказана пара добрых слов. Любовь к войне прививали в миролюбивом СССР с молоком матери. Войной дышало все в красной империи. Война была основным смыслом и главной целью ее существования. В стране товарища Сталина даже дипломаты носили форму, неотъемлемой частью которой было оружие – кортик. А советским писателям и поэтам товарищ Сталин присвоил воинские звания.

Кто такие писатели и поэты и для какой надобности они сдались товарищу Сталину? За что им – погоны?

Здесь нужно понять одну вещь, которую человеку в свободном мире, вообще-то, понять не просто: поэты и писатели в красной империи – это совсем не то, что писатели и поэты в любой другой стране мира. Схожесть названий не должна вводить читателя в заблуждение. В сталинской империи писатель или поэт – это должность. Писатели и поэты Сталина – штатные пропагандисты. Отличие только в том, что обычный штатный пропагандист устно доводит до личного состава воинских частей, колхозов и заводов правильную линию партии – сегодня одну, завтра другую, но неизменно ведущую к светлому будущему. А писатель делает это письменно. Устный пропагандист работает повременно (сидит на зарплате), а пишущий – сдельно (сидит на гонораре).

Обычному пропагандисту трудящиеся задают вопросы, и он на них отвечает – тупо и без затей. Это воздействие на людей через разум. А поэты и писатели – «инженеры человеческих душ», они воздействуют на людей через эмоциональную сферу.

Оказывается, воздействие через эмоциональную сферу с помощью увлекательных историй и вербально-музыкальной ритмики не менее, а даже более эффективно, ибо лучше запоминается та информация, которая людьми прочувствована, то есть эмоционально окрашена. У Сталина были и те, и другие воздействователи, так же как в его армии были и длинноствольные, и короткоствольные пушки. Каждому инструменту – свои задачи.

Если бы у Сталина было телевидение, Сталину было бы еще легче управлять народом. Работники московского телецентра с гордостью говорят, что их телецентр в сутки сжирает столько электроэнергии, сколько ее вырабатывает Днепрогэс. Представляете эту огромную мощность, эти гигаватты, которые можно направить только и исключительно на изменение сознания граждан?.. Но телевидение тогда находилось еще в зачаточном, экспериментальном состоянии. И товарищу Сталину приходилось пользоваться всем остальным, кроме телевидения, – газетами, журналами, радио, кино, книгами, театральными постановками.