Великая война без ретуши. Записки корпусного врача - Василий Кравков

8 августа^[12]. Светлое лазурное небо. Третий день нашей стоянки в Холме^[13]. Не хотел было писать дневника, да и не мог от волнения при виде того, что все совершающееся вокруг является точной копией всего того, что пришлось наблюдать еще и в японскую кампанию^[14]; уже не было и не чувствовал в себе захвата новизны от впечатлений бытия, к[ото]рого судьбе угодно было заставить меня проживать вторично. Но как ни тяжело мне браться за перо — не могу я молчать, ч[то]б[ы] хотя в слабых штрихах не отмечать всей бездны вставшей передо мной теперь кошмарной действительности, превзошедшей организационным развалом, моральной растленностью и умственным отупением высшего командного состава даже и то, что мне пришлось видеть в злополучные дни минувшей кампании. Передо мной неподдающаяся описанию мрачная картина полного разгула наглого самодурства, безбрежного невежества в своем деле, забубенного узколобого эгоизма, вопиющей бессовестности, совершенного отсутствия у власти стоящих людей и элементарного чувства долга, и чувства значительности переживаемого Россией момента. […] Начальник штаба — полоумный Федяй^[15], вернее «Балдяй», говорит нелепые вещи, делает противоречивые приказания своим подчиненным, из к[ото]рых нек[ото]рые (Лебединский, Кузьминский и еще другие) готовы бы всей душой дело делать, но он их сбивает с толку. Посмотрю немного еще и думаю подать секретно рапорт командиру, что признаю «Балдяя» душевнорасстроенным, могущим натворить больших бед. […]

9 августа. Выступили на господский двор Джанне^[16] на ЮЗ по большой дороге за 10–12 верст; дорога отвратительная и узкая, в случае поспешного отступления — мышеловка, проселочные еще хуже; кругом — топкие места.

Мой «на лету» разговор с Зуевым^[17] по содержанию моего доклада об организации санит[арной] части, где я признавал необходимость для пользы общего дела живое непосредственное] общение со мной представителя] штаба корпуса, а не бумажное… Атмосфера взаимной розни и озлобления — растет; уж не считают ли меня за немца? Плачь и стоны моего товарища по несчастью в отношении внутреннего врага — полковника Лебединского, к[ото] рый прямо ставит вопрос — нормальный ли умственно «Балдяй»? Разделяет мою критику на стремление штаба вмешиваться в действия мелких начальников. Чины штаба мне чинят обструкцию; некому жаловаться, т[ак] к[ак] Зуев — пешка в руках окружающих и сам потерял голову; перспектива — страшная, таковы эти «прекрасные» командиры в мирное время! Нет, лучше иметь «собак», да знающих свое дело и умеющих дирижировать своими подчиненными. При внутреннем несогласии — я, как маленькая, но правильно действующая шестеренка, хоть 6 пядей во лбу — что могу сделать? Предвижу, что дело добром не кончится. Продолжается наслаждение мотоциклетом и автомобилями… «Тайны» от меня, но не от последнего шофера… […]

Пролетел сегодня очень высоко неприятельск[ий] аэроплан — все всполошились, начали стрелять, кто — из пушки, кто — из пулемета, из ружей, а кто — и из револьвера (!). Друг друга перестреляли, оказалось 4 раненых и 1 убитый — из пеших.

Я уехал раньше обоза и остановился в Жданском начальном общем тминном училище; штабные же — поодаль, в замке пана, к[ото]рого священник считает австрийским шпионом. Но что пред нашими воеводами значит это, раз только представлены им личный комфорт и удобства?! Ведь Федяй один возит с собой всю домашнюю обстановку!