«Священные войны» Византии - Алексей Величко

Любопытно, что многие термины, относящиеся к исполнению государственных полномочий, носили сакральный характер и имели религиозное происхождение. Например, латинское «fidelis» означало одновременно и «верующий» и «верный слову». Древнее латинское слово «sacramentum» во времена древней Церкви применялось к церковным таинствам, но по своему исходному значению обозначало солдатскую присягу. Первые христиане называли варваров и язычников термином «pagani», которым римские солдаты обозначали штатских лиц, не имевших понятия о воинской присяге и чести^[41].

В силу древней правовой традиции вопросы осквернения святынь и проступков против веры не рассматривались в Риме отдельно от иных споров. Различие таилось лишь в компетенции органов, в чьи правомочия входили те или иные судебные дела. Институт понтификов заведовал всеми делами, касающимися общественной религии, но сама область права религиозного была гораздо шире и включала в себя такую отрасль, как право публично-религиозное. Оно составляло предмет общего законодательства, доступного вмешательству государственной власти.

Став единоличным правителем государства, Октавиан почти сразу же принял титул «август», что само по себе свидетельствует о многом. Дело в том, что имя «август» происходит от латинского «augeo» («умножать»), связывалось со жреческим титулом «augur» («умножитель благ», «величественный»). И теперь это имя напоминало всем римлянам о легендарном Ромуле (753—716 гг. до Р.Х.), основателе Рима, «augusto augurio», введенном в сонм богов. Таким образом, Октавиан признавался вторым основателем Рима – как говорят, ему даже предлагали принять имя «Ромул», но он отказался^[42]. Легко понять, почему в 12 г. до Р.Х. Октавиан отверг половинчатые решения и стал pontifex maximus^[43].

Вскоре, как цензор, император сосредоточил в своих руках блюстительство над законами и нравами^[44]. Таким образом, еще в языческие времена верховная власть сосредоточила в своих руках высшую ординарную юрисдикцию, а также и специальную юрисдикцию по делам веры^[45].

В дальнейшем процесс сакрализации и даже обожествления императоров развивался легко и естественно. Современники описывали императора как повелителя земли, моря и космоса, спасителя человеческого рода. В некоторых случаях его отождествляли с Зевсом, и в одной из надписей в Галикарнасе значится, что бессмертная и вечная природа дала людям высшее благо – цезаря Августа, «отца своего отечества богини Ромы».

На монетах той эпохи, особенно чеканенных на Востоке, Октавиан именуется «явленным богом» и даже «основателем Ойкумены» (!). С этих времен стало традиционным изображать Римских императоров, подчеркивая два их «врожденных» признака – божественность и победоносность. Император изображался также босым, как и все боги, с земным шаром, «державой» в руках, на котором размещалась Ника, богиня победы, и посохом (скипетром). В последующих изображениях императоры увенчиваются венками из дубовых листьев, что далеко не случайно, поскольку дуб являлся деревом, посвященным Юпитеру^[46].

Император Домициан (81—96) начинал свои послания со слов: «Государь наш и бог повелевает». Калигула требовал именовать себя богом, и сенат послушно назвал его «Юпитером Латинским»^[47]. А затем традиция причислять императоров после смерти к сонму богов становится совершенно привычной для римлян. Теперь император не только приобрел контроль над общественными нравами, но и статус его стал священным.

Восстановление престижа императорской власти в государстве при Диоклетиане также сопровождалось укреплением традиции обожествления императорского титула. Сам Диоклетиан, человек с глубоким религиозным сознанием, воскресил культ почитания Юпитера и отождествил себя с его детьми. Именно от Юпитера и Геркулеса происходила его власть и власть соправителя Максимиана, полагал он. Не случайно оба августа праздновали свой день рождения одновременно, как духовные «божественные» братья.

Образование тетрархии Диоклетианом также не обошлось без религиозной идеи. В римском политеистическом мире Юпитер считался как бы отцом всех олимпийских богов, основателем их рода и одновременно повелителем. Равным образом его земной сын, Диоклетиан, считался первенствующим в тетрархии, получившей от него свою жизнь.

И Диоклетианом, и его предшественниками двигали различные чувства, среди которых желание укрепить императорский титул и сделать его в известной степени независимым от армии и сената, но лишь от воли бессмертных богов. Нужно было убедить всех, что когда кто-либо, пусть даже и армия, поднимает руку на императора, то он совершает не просто убийство, но величайшее святотатство. Поскольку традиционные клятвы верности уже не действовали, нужно было сыграть на религиозных чувствах и табу армии и современников.

В скором времени стало обязательным размещать изображения императора везде, где вводились в действие его законодательные акты. В армии изображения императора воспринимались как объекты религиозного культа, а клятва гением императора стала считаться более прочной, чем клятва именем богов.

Вскоре на персидский манер возникла практика внешнего отделения «божественных» императоров от всех остальных «обычных» людей. Во дворце Диоклетиана в Никомидии все было оформлено надлежащим образом. Похожие на жрецов чиновники с большими церемониями вели гостей в святая святых дворца – тронный зал, где восседал повелитель мира в короне из солнечных лучей, в пурпурно-золотом одеянии, весь усыпанный драгоценными камнями. Когда император обращался к римлянам и являлся перед ними, это неизменно приобретало форму публичного праздника, откровения, где божественный владыка изливал благодать на своих подданных. Также пышно были оформлены его палантин и колесница, солдаты-телохранители и свита. Его проезд по городу сопровождался пением гимнов и кадением ладана^[48].

Довольно быстро изменился и характер отношений императора с армией. Уже во времена ранней Римской империи армия начала приносить присягу не государству, а лично императору, почитая и уважая его как истинного бога. И хотя присяга вовсе не гарантировала от неповиновения, но постепенно в армии все более и более укрепляется традиция верности императору, появляется множество примеров непоколебимой преданности солдат своему царю. Как справедливо отмечают, «верность императору была в сознании солдат неотделима от высшей доблести, достоинства войска, его благочестия». Иногда происходят даже акты коллективного самоубийства легионеров на могиле умершего императора. Как видим, совершенно естественным путем фигура императора все более принимала сакральный характер^[49].