Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского - Ханну Мякеля

Эдуард слушал с закрытыми глазами, смотрел куда-то в окно. Он любил классическую музыку и с удовольствием приобретал ее в Финляндии: не только Сибелиуса, но и Телеманна, Вивальди, Альбинони. Эдуард слушал и слушал.

На улице Рахкойланкату опять попарились, прежде чем взять курс на Хельсинки.

Хороша была эта сауна. Разок туда подсел к нам с Эдуардом в компаньоны Арво Аалто, муж сестры Эрно, а когда Эдуард выяснил, что Аалто работает генеральным секретарем коммунистической партии, он не поверил. Коммунистический босс не мог сидеть в сауне с обычными мужиками! Но финский босс мог. Господа-товарищи беседовали при моем посредничестве о делах, о которых в Советском Союзе нельзя было говорить вслух.

А затем мы, уже в вечерней темноте, тронулись в Хельсинки. Этот вечер в сауне и поездку на машине Эдуард до сих пор помнит. Невероятно, но правда: вождь рабочих был в Финляндии совершенно обычным, откровенным, сознающим реальность человеком из народа.

3

То, что в Финляндии было новым и даже пугающим, начало становиться для Эдуарда даже слишком знакомым. Неожиданное стало ожидаемым, Ээту знал, как обычно поступают в тех или иных ситуациях и что произойдет затем. На первых порах самое важное было пройти все пункты списка покупок и пожеланий, а когда их проходили и поездка была закончена, меня вознаграждали фразой: «Хорошо работали!» Но с началом перестройки, с постепенным освобождением страны и, наконец, с падением коммунизма акценты сместились уже в другом направлении. Ничего особенного не нужно было тащить с собой. Достать можно в Москве, были бы деньги. Все уже можно было купить, и качество постепенно становилось таким же — западным. Цены, правда, ускользали из рук бедных, но это была одна из радостей рыночной экономики. Бедность в России стала реальней, даже трагичней прежнего. А для многих в конце концов почти фатальной. Тем не менее большая часть россиян увидела в переменах хоть какую-то надежду. Узкая прослойка среднего класса росла и богатела на глазах. Можно было уже мечтать, ибо могло ведь случиться, что какая-то мечта хоть через много лет сбудется.

Перемены происходили и в другом направлении. Каждый год раз, или два, или три, или даже четыре, я приезжал в Москву (а оттуда часто и еще дальше, вплоть до Сибири и Кавказа) повстречаться с Эдуардом и привык к определенным процедурам. К тому, как проходят пограничные и таможенные досмотры, как заполняются декларации, в каком порядке они подаются. Нужно было приготовиться к длинным очередям, приучить себя к медлительности, не испытывать фрустрацию из-за бесполезного ожидания. Вдруг в 1990-х гг. наступило время, когда пересекать границу можно было, по-видимому, как угодно. На таможенные формальности не обращали внимания, штампы не ставили. Давай проваливай и по-быстрому — жестом руки показывал усталый и равнодушный служащий в аэропорту Шереметьево. И приходилось проваливать, хотя старый, одержимый безопасностью фрик во мне плакал из-за недостающего штампа А как я попаду с границы обратно домой, штампа-то нет?.. Только разгорающаяся война в Чечне, ситуация в Ираке и террористические акты возвратили порядок и дисциплину.

Если старый советский менталитет и обосновался опять на российских государственных границах, то другое, вызывающее большую ностальгию уже не вернется. Я уже скоро забуду вкус чая, который заварен в воде, вскипяченной на углях в поезде. Как же я по нему тоскую, стоит ему опять вспомниться. Однажды запечатленные в памяти картины сохраняются.

Распад Советского Союза положил конец и культуре чая. Его уже не импортируют из Грузии (или даже из дружественной Индии) и не заваривают в заварных чайниках, из которых крепкий чай наливали на дно стакана, а затем из самовара доливали кипятком: вдруг повсюду стало полным-полно одноразовых пакетиков «Липтон», в которых бумагу и ниточку пускали плавать в горячей воде. Боже мой! Но Бог не придет на помощь. Если в России хочешь получить настоящий и заваренный чай, то и его как бы предложат. Но когда присмотришься к заварному чайнику, становится ясно, что используются все те же пакетики «Липтон»; они просто спрятаны внутри чайника.

Обман, хотя и маленький, говорит о перемене, исчезновении одного действительно давнего обычая — культуры чая, имевшей многовековые традиции. Но все развивается, и, возможно, даже культура чая вернется. Ведь традиции нынче опять в большом почете. Нет такого произведения русской классики, в котором бы не ставили самовар и не чаевничали. И это касалось всей России, от самых богатых до самых бедных. В повести Чехова «Мужики» Кирьяк, несчастное, жалкое существо, приходит домой совершенно пьяный, сначала бьет с размаху жену Марью и только потом замечает и приветствует гостей. Прекращает избиение, молится перед иконой, очевидно, чтобы сразу получить прощение за свой грех. Затем Кирьяк открывает «свои пьяные, красные глаза» и словно приходит в себя, когда говорит себе, что видит по-прежнему все тех же приехавших из Москвы своего брата с семьей. У них Кирьяк просит прощения за свое поведение — как бы для проформы.

И что же Кирьяк после этого делает?

«Он опустился на скамью около самовара и стал пить чай, громко хлебая из блюдечка, при общем молчании… Выпил чашек десять, потом склонился на скамью и захрапел».

Порой казалось, что вся нация действовала и двигалась вперед силой одного лишь чая (и буханки) — ну и, конечно, соленого огурца и водки, этой в свое время в лучших своих проявлениях такой мягкой «маленькой воды», что буквально значит это слово по-русски.

Это чаепитие уже из мира минувшего, но все остальное, изображенное Чеховым, к сожалению, все еще до сих пор правда. О художественном вымысле речь не идет. Алкоголь царит. А культуру кофе в России так и не успели насадить. Жалкий кофе из кофейника, который в советские времена варили для туристов, или его потомок — быстрорастворимый кофе сейчас, правда, уже ушли в прошлое. Стоячие бары и столовые превратились в недешевые заведения с подачей латте и капучино, не отличающиеся от остальной Европы. Да и более значительные переживания былых времен сменили цвета и кулисы.

ГУМ на Красной площади, это кишащее сотнями тысяч людей торговое место, стародавний чудо-универмаг, перестал быть прежним живым самим собой и превратился в заполненный модными товарами вялый шопинг-центр, дорогой даже для западного туриста, но не для местного нувориша. Цены заоблачные, они зачастую указываются в долларах, хотя оплачиваются рублями.

«Долой новых русских!» — ловлю я себя на бормотании (уж что пробормотал, то пробормотал). Опять сеются семена революции. Если по коридорам-улицам ГУМа раньше было почти невозможно продвигаться, теперь турист может свободно бродить даже по верхним площадкам, гулким от пустоты. И в маленьких кафе при желании сразу отыщется место. Причина выясняется, когда приносят счет.

Что же турист, прихлебывая кофе и глядя на нижний этаж, увидит, кроме все еще впечатляющей архитектуры здания? Ничего такого, что интересовало бы как прежде. Все модные товары миру уже знакомы, имен хватает — от Гуччи до Версаче. Изменились и продавщицы. Золотозубые матушки и бабушки исчезли, теперь за прилавками тощие старлетки из гламурных журналов демонстрируют свои наращенные ногти. Ах, как скучна трудовая жизнь! Где же принц, который примчится на своем «Хаммере» и увезет принцессу вечером в ночной клуб колбаситься и нюхать кокаин?