Забытая Византия, которая спасла Запад - Ларс Браунворт

Христианский мир разделился пополам, и Византия оказалась в опасном и пугающем одиночестве. С этих пор державы к западу от нее не предлагали ей помощи, и империи пришлось противостоять врагам на востоке, полагаясь только на свои истощенные ресурсы.

У ослабевшей империи все еще была армия, но она уже не была той великолепной боевой силой, что сделала Византию сверхдержавой Средиземноморья. Годы пренебрежения к военной силе, длившиеся со времени смерти Василия II, подкосили ее, а придворные, опасаясь мятежа военных, делали все возможное, чтобы ослабить ее еще больше — даже предприняв такой безумный шаг, как роспуск местного ополчения, охранявшего границы. Внешне империя могла выглядеть замечательно, но внутри была прогнившей и фальшивой, ожидающей лишь противника, который сломает ее хрупкую скорлупу. Попав в жесткую хватку вздорных аристократов, трон едва ли мог породить фигуру, способную исправить нанесенный вред, и у Византии не было шансов восстановить свою силу.

Пока империя увязла в борьбе с папством, новый и могущественный враг сделал очевидной ее военную слабость. Турки-сельджуки уже застали мусульманский мир врасплох. Изначально этот кочевой народ происходил из Центральной Азии. Сельджуки распространились по Ирану и Ираку и в 1055 году сумели захватить Багдад, подмяв слабый и разлагающийся халифат Аббасидов. Перейдя через оставшиеся без охраны византийские границы, в 1067 году сельджуки разграбили торговые пути через Армению, почти не встретив сопротивления. Сочетая страсть кочевников к грабежам и захватам новых пастбищ с хищной агрессивностью новообращенных мусульман, сельджуки были не похожи ни на что, прежде встреченное Византией. Их конные отряды нападали быстро и без предупреждения, отчего трудно было определить, где следует сосредоточить защиту. Неповоротливая империя привыкла иметь дело с государствами и армиями, а не с бродячими бандами, наносящими удары по пограничью. В любом случае униженная и деморализованная имперская армия не могла больше оказывать сопротивления.

Император Роман Диоген если и не был одаренным полководцем, то решительности ему было не занимать. Когда во время его правления сельджуки в большом количестве пересекли границу, он каким-то образом смог отбросить их обратно к Евфрату. К несчастью для империи, эта небольшая победа пробудила в аристократах старый страх, что сильный император может ограничить их привилегии.^[176] Когда турки в следующем году вернулись и захватили маленькую армянскую крепость Манцикерт, поддержка императора уже опасно уменьшилась.

Не обращая внимания на интриги в столице, Роман выступил в поход со своей армией, намереваясь раз и навсегда выгнать турок из христианских земель. 26 августа 1071 года два армии встретились, и произошла самая судьбоносная битва в истории Византии. Несмотря на массовое дезертирство ненадежных наемников, император сумел отбросить турок — но в критический момент коварные аристократы предали его и отступили с поля боя.^[177] Лучшая часть армии была уничтожена на месте, а Роман Диоген попал в плен и был принужден целовать землю, в то время как сапог султана Алп-Арслана попирал его шею.

Унижение лежащего в пыли императора впоследствии представлялось византийцам тем ужасным моментом, с которого все пошло наперекосяк. Но если он и знаменовал начало упадка империи, византийцам следовало винить только себя самих. Этой битвы можно было легко избежать. Перед сражением при Манцикерте султан пытался прийти к соглашению, но мелкие аристократы отказались от его предложения и добились того, чтобы самим стать творцами своего уничтожения. И хотя потери престижа и людей после битвы были достаточно серьезными, от них еще можно было оправиться. Именно поведение аристократов впоследствии причинило Византии настоящий вред. Покинув место поражения, они бежали, сея хаос по всей империи, и в тщетных попытках захватить контроль над тонущим кораблем государства, развязали гражданскую войну. Соперничающие претенденты на трон поднимали восстания с ошеломляющей регулярностью, но очередной полководец с имперскими амбициями быстро лишал их достигнутого.^[178]

Теперь, когда от фасада империи ничего не осталось, ее границы рушились с тревожащей скоростью. В Италии норманнский авантюрист Роберт Гвискар захватил Бари, положив конец более чем пятисотлетнему владычеству Византии в землях ее римских предков.^[179] На востоке турки ворвались в Малую Азию, и вместо того, чтобы остановить их, честолюбивые полководцы попытались использовать их в качестве наемников при собственных попытках захватить власть. Ненадежные войска меняли хозяев с пугающей частотой, армии вытаптывали поля и отнимали урожай, после чего пришел голод. За десять лет турки, практически не встретив сопротивления, заняли в Малой Азии территорию размером в тридцать тысяч квадратных миль, тем самым лишив империю главного источника человеческих ресурсов и зерна. За исключением узкой полосы вдоль побережья Черного и Средиземного морей, Анатолия была потеряна навсегда — вместе со всякой надеждой на то, что когда-нибудь в будущем империя сможет восстановиться. Даже если бы появился сильный император, уже не было ни людей, ни материалов, которыми он мог бы воспользоваться. Империя умирала, и вместо того, чтобы помочь ей, глупцы упорно продолжали сражаться за ее труп.

Когда турки в 1078 году вломились в Хризополис на азиатском берегу Босфора и сожгли его дотла, казалось, что конец империи уже не за горами. Армия была разбита и сломлена, а власть находилась в руках высокомерных аристократов, которые ревниво охраняли свои собственные интересы, активно противодействуя любому императору, показавшему хотя бы проблеск способностей. Всего за пятьдесят три года эти люди своей безответственностью и жадностью практически разрушили империю, безрассудно истратили переполненную казну и теперь сидели сложа руки, в то время как империя потеряла больше половины своей территории. Для обнищавшего и бедствующего населения единственной надеждой на спасение оставался вариант, что один из полководцев выйдет из противоборства явным победителем и наведет хоть какой-то порядок в разрушающемся государстве.