Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни - Хелен Раппапорт

«У нас здесь очень большие, чистые и белые комнаты, здесь у нас растут настоящие фрукты и виноград… Я так счастлива, что нет этих ужасных уроков. Вечером мы сидим все вместе, вчетвером, играет граммофон, мы слушаем его и играем вместе… Я совсем не скучаю по Царскому Селу, потому что я даже не могу передать вам, как мне там скучно»^[581].

Все во дворце приводило девочек в восторг и придавало энергии. Не было для них большего развлечения, чем забраться наверх и бегать по оцинкованной крыше, им нравилось слушать сам звук своих шагов по листам металла. А ночи были так полны света!.. Анастасию зачаровывало ночное небо, она любила выходить на крышу, чтобы «изучать созвездия», потому что в Крыму они казались особенно яркими^[582].

Во время своего пребывания в Ливадии, как и дома в Царском Селе, семья постоянно смотрела фильмы по субботам, их демонстрировали в крытом манеже для верховой езды. Эти киносеансы были таким важным событием в их жизни, дети еще всю следующую неделю обычно обсуждали увиденное^[583]. Елизавете Нарышкиной было поручено предварительно просматривать фильмы, и если какие‑то фрагменты казались ей неприемлемыми, придворный фотограф Александр Ягельский (который также вел официальную фото— и киносъемку на всех общественных мероприятиях с участием императорской семьи) вырезал эти кадры^[584][585]. В основном детям показывали кинохронику или снятые Ягельским фильмы о путешествиях царской семьи из его «Царских хроник», а также фильмы образовательного содержания. Но смотрели они и драмы, например «Оборону Севастополя». Этот художественный фильм длительностью полтора часа стал первым крупным историческим фильмом, снятым в России, и был впервые показан отдельно императорской семье в Ливадийском дворце 26 октября 1911 года^[586].

Николай тоже наслаждался простой и непринужденной жизнью в Ливадии и общением с родственниками, которые жили в летних резиденциях неподалеку. Великая княгиня Мария Георгиевна (двоюродная сестра Николая, дочь короля Греции) жила неподалеку в Хараксе, его родная сестра Ксения с мужем Сандро и семеро их детей жили в усадьбе Ай‑Тодор, а черногорские сестры Милица и Стана — в усадьбах Дюльбер и Чаир, правда, они мало общались с Николаем и Александрой. И другие знатные семьи проводили весну и осень в Крыму — Воронцовы в Алупке, Голицыны в Новом Свете, а у Юсуповых было два прекрасных поместья в Крыму: одно — мавританский дворец в Кокозе, расположенный вдали от побережья, на дороге в сторону Севастополя, второе — в Кореизе на берегу Черного моря.

Долгими летними вечерами, когда Романовы бывали в Хараксе в гостях у великой княгини Марии Георгиевны, ее фрейлина Агнес де Стёкль часто замечала, что невольно любуется четырьмя прекрасными сестрами, и размышляла «об их будущем». Двадцатитрехлетний принц Греции Христофор, который тем летом посетил свою сестру, великую княгиню Марию Георгиевну, признался Агнес, что он «восхищен великой княгиней Ольгой… и спросил меня, может ли он, по моему мнению, рассчитывать на ее взаимность». Они обсудили это с сестрой, и, дав Христофору «крепкого виски с содовой», великая княгиня Мария Георгиевна отправила его в Ливадийский дворец попытать счастья. Но вернулся он оттуда как побитая собака. Николай был любезен, но тверд. «Ольга еще слишком молода, чтобы думать о замужестве», — сказал он Христофору^[587].

Возможно, так оно и было, но Ольга и Татьяна быстро росли, и Софья Тютчева уже с тревогой замечала, как они кокетничают с некоторыми из офицеров «Штандарта»^[588]. Иногда в Ливадии эти офицеры играли вместе с императорской семьей в теннис, который был для Николая основным способом отвлечься от того большого объема работы, что ему приходилось выполнять. Теннисные матчи также были прекрасной возможностью для старших девочек побольше видеться со своими любимцами: Николаем Саблиным, Павлом Вороновым и Николаем Родионовым^[589]. Как и Софья Тютчева, генерал Мосолов заметил растущий интерес старших девочек к противоположному полу и то, как иногда игры, в которые они играли с офицерами совсем по‑детски, «превращались в череду ухаживаний, впрочем, совершенно невинных». «Я, конечно, использовал слово «ухаживание» не в самом обычном смысле этого слова, — отметил он, — поскольку молодых офицеров лучше сравнить со средневековыми пажами или рыцарями прекрасных дам». Все они были бесконечно преданы государю и его дочерям и, таким образом, были «вышколены до совершенства одним из своих начальников, который считался главным оруженосцем императрицы». Но Мосолова, однако, в девочках беспокоила их «поразительная оторванность от жизни»: «Даже когда две старшие сестры уже превратились в настоящих молодых женщин, можно было услышать, что они разговаривают, как девчонки лет десяти или двенадцати»^[590].

Тем не менее за эти месяцы между пятнадцатью и шестнадцатью годами Ольга внешне очень преобразилась. Многие отмечали, что довольно невзрачная и всегда серьезная великая княжна теперь превратилась в элегантную красавицу. Ее наставник Пьер Жильяр, вернувшись в Россию из поездки к семье в Швейцарию, был поражен, насколько стройна и грациозна стала Ольга. Она была теперь «высокой девушкой (такой же высокой, как я), которая сильно краснеет, как она смотрит на меня, чувствуя себя настолько же неловко в своей новой внешности, как и в своих удлинившихся юбках»^[591].

Утром в ее шестнадцатый день рождения, 3 ноября 1911 года, когда Ольга проснулась, ее ждали подарки родителей: два ожерелья, одно бриллиантовое, другое жемчужное, и кольцо. Александра, с характерной для нее бережливостью, пожелала, чтобы на каждый день рождения ее дочерей покупалась одна большая жемчужина, так, чтобы к моменту шестнадцатилетия у каждой набралось бы достаточно для ожерелья. Возглавлявший ее кабинет князь Оболенский считал это ложной экономией. В конечном счете, не без поддержки царя в этом вопросе, Александру удалось убедить купить сразу ожерелье в пять ниток, которое можно было бы разделить на отдельные жемчужины так, чтобы во вновь составленных ожерельях жемчужины по крайней мере хорошо сочетались^[592].