По колено в крови. Откровения эсэсовца - Гюнтер Фляйшман

Брюкнер — Алум

Лихтель — Бизель

Цайтлер — Штотц

Крендл — Лёфлад

Хоть мы теперь были поделены на двойки, но все же действовали всем взводом. В бой мы шли все вместе, вдевятером, но каждый нес ответственность за своего напарника, обязан был всячески помогать ему, выручать, если необходимо.

Когда колонны грязных и продрогших солдат СС входили в Таганрог, мы грузились на «Опель Блиц». И тут кто-то позвал меня:

— Кагер!

Оглянувшись, я никого не увидел. Крик повторился, и тут я увидел, как кто-то из бойцов машет мне рукой. Когда он снял каску, я узнал Рольфа Хайзера. Времени переброситься словом не было, но я был страшно рад видеть его живым и здоровым.

Колонна избегала следовать по дорогам вокруг Сальска, мы проехали, наверное, с полчаса, как вдруг Лихтель потряс своей фляжкой. Оказывается, вода в ней замерзла. Мы видели, как он извлек из ранца хлеб и положил его на дно кузова. После этого попытался штыком расковырять окаменевшую массу. Отколупнув кусочек, он положил его в рот и стал жевать. Новички — Алум, Бизель и Штотц — стали перешептываться, глядя на него.

— Где больше двух — там говорят вслух! — рявкнул Брюкнер. — В нашем взводе секретов нет!

Я чувствовал, что он всерьез задет поведением вновь прибывших.

Алум и его товарищи тоже стали доставать паек из ранцев, и мы увидели массу того, что обычно выдают солдатам пополнения. Яблоки, сыр, колбасу и даже сидр.

— Мы хотим с вами поделиться, — объявил Алум.

Нам всем вдруг стало жутко стыдно за резкость Брюкнера. Хоть мы и набросились на предложенную еду, поскольку были голодные как волки, чувство вины перед новичками не проходило. А Лёфлад, тот вообще не прикоснулся к еде. Сидел, тупо уставившись перед собой на дорогу.

— Где же вам пришлось побывать? — поинтересовался Бизель.

Снова эти вопросы. Видимо, Бизель считал, что угощение все же давало ему право расспросить нас.

— Мы с Кагером были в Бельгии, Франции, — ответил Крендл. — Потом мы участвовали в боях под Ковелем, Луцком, Ровно, Новоградом, на Днепре и в Кременчуге.

— А где было тяжелее всего, — спросил другой вновь прибывший.

— Где мы спасали летчика? — спросил Брюкнер. — Севернее Днепра, но где точно это было, черт возьми?

— Так вы спасли летчика? — удивился Бизель.

Нам всем вдруг страшно польстило такое внимание к нашим подвигам.

— А как бывает, когда начинается стрельба? — хотел знать Алум.

Мы начали было делиться впечатлениями, но тут вмешался Лёфлад.

— Вот так бывает! — заорал он, выставив вперед искалеченную руку. Все сразу поняли. Лёфлад обвел нас полным ненависти взглядом.

— Ну что, собачьи дети, еще хотите чего-нибудь узнать? — раздраженно спросил он.

И вновь уставился на убегавшую назад дорогу. И снова воцарилось неловкое молчание.

Так, не говоря ни слова, мы просидели, наверное, с час. Послышались залпы русской артиллерии, и наши грузовики один за другим остановились. Схватив оружие и радиоаппаратуру, мы выскочили из кузова. Пока мы бежали к кювету укрыться, раздался торжествующий крик Лёфлада:

— Сейчас узнаете, как это бывает!

Под свист осколков снарядов мы стали отползать к лесу. Интенсивность артогня увеличивалась. На наше счастье, снаряды ложились далеко от нас.

— Это просто огонь на изнурение противника! — крикнул Брюкнер. Я был того же мнения. Иногда русские открывали беспорядочный, неприцельный огонь по нам, по-видимому, с одной целью, попугать нас, и чаще всего это им удавалось.

— На изнурение или нет, — подал голос Лихтель, — а их наблюдатели наверняка следят за дорогой.

Спорить с этим было трудно. Иначе как тогда русские обнаружили нашу колонну?

— Откуда стреляют? — спросил Алум.

Он был единственным из новичков, кто не перепугался.

— Кто его знает, — ответил Крендл. — Можно, конечно, сходить в разведку.

Из моего «Петрикса» слышался только треск. Другие наши подразделения укрылись в лесу где-то позади нас, но связи с ними не было. Завяжись перестрелка, мы бы не знали, кто и откуда бьет — наши или же русские. Вполне могло случиться, что мы стреляли бы по своим.

— Они нас засекли! — доложил Лёфлад.

И был прав — русская артиллерия перенесла огонь на дорогу. Сразу же заполыхали два «Опель Блица». Потом вдруг стрельба стихла, был слышен лишь треск догоравших автомобилей.

— Вроде кончилось. Или нет? — спросил кто-то.

— Наверное, перебрасывают орудия, — предположил другой.

— Незачем им перебрасывать их, они спокойно достанут нас и со старых позиций, — возразил я.

Из леса послышались крики, кричали по-немецки.

— Группа один! Рассчитайсь!

Потом уже другой голос осведомился, сколько нас и сколько потерь.

Потом из лощины послышался страшный грохот. Мне показалось, что сам лес взорвался — над нашими головами прошуршали снесенные кроны деревьев. Дрогнула земля, и мы едва не ослепли от вспышек взрывов. Грохот был настолько силен, что какое-то время я, кроме звона в ушах, не слышал ничего. Я видел, как Брюкнер шевелит губами, но расслышать его не мог и пытался понять по губам, что он хочет сказать.

— Куда нам теперь идти? — вот что хотел он знать.

Куда? Никуда. Лесная земля тряслась от разрывов снарядов, в обломанные стволы деревьев вонзалась раскаленная шрапнель. Земля была перепахана, словно тысяча демонов враз задумала заживо похоронить нас. Вокруг плясали щепки. И вот посреди этого ада откуда ни возьмись появился олень. Он брел с поникшей головой, каждый раз вздрагивая от очередного взрыва.

Грохот унялся, л олень исчез в дыму. Снова раздались голоса, личный состав пересчитывался. На этот раз ответов было меньше. Но из 2-го взвода уцелели все. Хотя слух ко мне все еще не вернулся, я каким-то образом почувствовал отдаленный взрыв в лощине. И снова лес превратился в ад, снова на нас обрушился град щепок вперемежку с комьями земли. Штотц упал навзничь и конвульсивно дергался, словно эпилептик.

Кто-то, тронув меня за локоть, ткнул пальцем в гущу деревьев. Прямо к нам бежали двое наших бойцов в охваченной огнем форме. Я порадовался, что не слышу их криков. Лес пропах пороховой гарью. Едкий дым раздирал легкие, и мне больше всего хотелось бежать отсюда. Бежать? Но куда? В какую сторону? Вокруг валились деревья, вскоре лес превратился в просеку. Наших грузовиков не было видно — их будто ветром сдуло канонадой. Наш солдат, в чем мать родила, в одних только сапогах сломя голову мчался по лесу с зажатой в руке винтовкой. Я по-прежнему ничего не слышал, но чувствовал, что обстрел прекратился, — земля больше не содрогалась, и на голову не летели щепки и земля.