Горечь войны - Найл Фергюсон

Думаю, на мне лежит проклятие. Дело в том, что мне нравится эта война. Понимаю, что ежеминутно она губит… тысячи жизней, и все же – ничего не могу с собой поделать! – я наслаждаюсь ею, каждой ее секундой ²⁷.

Черчилль был неисправимым оптимистом и всегда верил, что легкий способ выиграть войну все-таки есть. Его жена, по-видимому, этой заинтересованности не разделяла ²⁸.

Безусловно, большинство членов социалистических и пацифистских организаций восприняли войну с ужасом. Это немаловажный фактор, учитывая электоральные успехи социалистов до 1914 года (глава 1). Конечно, европейские социалистические партии и профсоюзы оказались неспособны предотвратить войну: с ее началом Второй Интернационал после дебатов и резолюций фактически распался на национальные секции. Клич к всеобщей антивоенной забастовке не был услышан из-за призывов поддержать войну, которую правительства всех враждующих стран сумели представить как оборонительную. Наиболее хорошо известна ситуация с Социал-демократической партией Германии (СДПГ), хотя английская Лейбористская партия действовала примерно так же.

Почти весь июль газета Vorwärts (главный печатный орган СДПГ) выражала серьезные сомнения касательно австрийской политики в отношении Сербии и призывала правительство к достижению “взаимопонимания” с Францией и Великобританией ²⁹. Лидеры социал-демократов чувствовали себя настолько уязвимыми, что двое из них, Фридрих Эберт и Отто Браун, 30 июля даже уехали в Швейцарию, опасаясь репрессий. А днем ранее Эберт и его товарищи заверили германские власти в том, что они “не планируют никаких действий (всеобщая или частичная забастовка, акты саботажа и т. д.) и поэтому не должны внушать никаких подозрений”. К 4 августа некоторые депутаты от СДПГ – среди них ревизионист Эдуард Давид – дошли до того, что даже аплодировали выступавшему в рейхстаге Бетман-Гольвегу. Лишь 14 депутатов от СДПГ (из 110 членов фракции) высказались против вотирования военных кредитов (среди них непримиримый антимилитарист Карл Либкнехт, который двумя неделями ранее произнес имевшую успех речь – на французском языке – примерно перед 10 тысячами социалистов в Конде-сюр-л’Эско) ³⁰. Девять дней спустя Эберт невозмутимо записывал в дневник ложь германского правительства, будто Франция и Италия еще 23 июля начали мобилизацию против Германии ³¹. Эберт, как и большинство лидеров СДПГ, принял официальную линию – воевать необходимо для отражения агрессии самодержавной России (der Krieg gegen Zarismus) – и принял из рук Бетман-Гольвега оливковую ветвь “гражданского мира” (Burgfrieden), надеясь на выполнение своей неофициальной реформистской повестки дня ³². В мае 1915 года Артур Гендерсон (в августе 1914 года подготовивший вместе с Кейром Харди пылкое антивоенное “Воззвание к рабочему классу”) занял в правительстве Асквита пост министра образования. Два других члена парламента от лейбористов согласились на менее значительные должности в правительстве.

Те из левых, кто, несмотря на разглагольствования о национальном единстве, продолжали осуждать войну, оказались в абсолютном меньшинстве. Трудно поверить, что “тысячи рабочих”, которые 29 июля в Берлине “переполняли митинги и выступали на улицах против войны и за мир”, неделю спустя растворились в воздухе. Нет, они были среди почти полумиллиона человек, участвовавших в антивоенных демонстрациях в конце июля в Германии ³³. То же касается десяти тысяч парижских социалистов, слушавших выступление Либкнехта 13 июля ³⁴. Германские социалисты, в августе отклонившиеся от партийной линии, и пользовавшиеся некоторой общественной поддержкой, оказались удивительно податливыми перед угрозой официального преследования. В 1915 году, когда Либкнехт и его товарищи начали выпускать антивоенную газету Internationale, они успели продать 5 тысяч экземпляров, прежде чем власти конфисковали оставшиеся 4 тысячи ³⁵. Независимая рабочая партия Великобритании пользовалась скромной, однако стабильной поддержкой – особенно в Шотландии, где ее лидеры вроде Джеймса Макстона, казалось, получали удовольствие от конфронтации с властями, даже если это грозило тюремным заключением. Позицию Макстона, вероятно, полнее всего отражает сочиненная им песня^[29]: