Великий Столыпин. "Не великие потрясения, а Великая Россия" - Сергей Степанов

В России не вскрывали письма только двух человек – императора и министра внутренних дел, но только до тех пор, пока он занимал свой пост. Никакой другой сановник, включая членов царствующего дома, не имел такой привилегии. Министр внутренних дел получал выписки в двух экземплярах и один из них отправлял в Департамент полиции. Некоторые письма вообще не передавались департаменту, особенно в тех случаях, когда речь шла о щекотливых вопросах или касалась высокопоставленных сановников. Один из исследователей отмечал: «Благодаря перлюстрации зачастую выяснялось, как министр путей сообщения стратегическую железную дорогу проводил не в нужном направлении, а через имение своей жены, как губернатор помимо торгов поставляет шпалы из леса своего шурина»^[231]. В своих письмах люди часто раскрывали свою подлинную сущность. Витте вспоминал, что в свою бытность премьер-министра получал выписки из писем знакомым. Один из них, граф С.Д. Шереметев, выражал к нему самое горячее почтение и частенько обращался за содействием в устройстве финансовых дел. Между тем в письмах он высказывал о своем покровителе крайне нелестное мнение, так что первому министру в конце концов стало противным подавать ему руку. Витте подчеркивал в своих мемуарах: «Та перлюстрационная переписка, которая мне доставлялась, не приносила никакой государственной пользы, и я имею основание полагать, что она вообще, по крайней мере в том виде, в каком совершается у нас, скорее вредна, чем полезна. Вредна, потому что вводит администрацию во многие личные неприкосновенные дела, составляющие чисто семейные секреты, и дает министрам внутренних дел орудие для сведения личных счетов»^[232].

Столыпин ничего не стал менять в установившейся практике. Более того, в период его пребывания на посту министра внутренних дел перлюстрация приобрела особый размах. Столыпин получал копии писем своих ближайших сотрудников вроде Кривошеина и даже родственников – шурина и Алексея Нейдгардта и родного брата Александра. Товарищ министра внутренних дел Крыжановский вспоминал, что после гибели министра ему и директору Департамента общих дел Арбузову было поручено разобрать бумаги в кабинете покойного. При осмотре бумаг присутствовали родственники Столыпина. Между тем один из ящиков письменного стола был набит выписками из их писем, адресованных друзьям и знакомым. Крыжановскому удалось предотвратить скандал, заявив, что в этом ящике находятся секретные государственные документы, на которые нельзя взглянуть даже одним глазом.

Письма, попадавшие в ящик стола министра внутренних дел, поступали из так называемых «черных кабинетов». Они были устроены в Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Харькове, Вильно и Тифлисе. На службу в «черные кабинеты» принимали только самых доверенных чиновников. Один из перлюстраторов В.М. Яблочков вспоминал: «От меня, как и других, взяли подписку, что я обязуюсь держать все в полной тайне и никому, даже родным и знакомым, не оглашать того, что буду по службе делать»^[233]. Перлюстраторы щедро вознаграждались, доплата за секретные занятия вдвое превышала официальное жалованье.

«Черные кабинеты» располагались непосредственно в зданиях почтамтов. Рассказывали, что в Петербургском почтамте имелась анфилада тайных комнат, вход в которые был замаскирован под большой желтый шкаф в кабинете старшего цензора. Туда при помощи электрических элеваторов доставлялись кипы писем. Но это одна из легенд, которыми была окутана деятельность охранки. На самом деле перлюстрация осуществлялась в специальном помещении, в котором размещалась цензура иностранных газет и журналов. После Февральской революции в помещении цензуры был произведен обыск. Выяснилось, что вскрытие писем производилось в изолированной комнате. Старший цензор действительно руководил перлюстрацией, но шкаф в его кабинете вполне прозаически использовался по прямому назначению и не прикрывал никаких секретных ходов. Никаких подъемников на Петербургском почтамте не использовали, а на Московском почтамте имелось примитивное устройство из блоков и веревок.

Отбирая письма, чиновники пользовались списками лиц, попавших в сферу внимания тайной полиции, а также просматривалась переписка видных общественных деятелей. В списках указывалось: «особо строгое наблюдение», «точные копии», «фотографии». Перлюстраторы по каким-то ведомым только им признакам вылавливали подозрительные послания среди тысяч подобных. После многолетней практики у них вырабатывалось даже умение по почерку на конвертах определять партийную принадлежность автора письма. Революционеры писали «неотделанным, почти ученическим почерком, а почерк анархистов отличался грубостью и несуразностью, напоминая почерк малограмотных людей тяжелого физического труда»^[234].

Отобранные письма вскрывались при помощи тонкой палочки, которую просовывали в конверт и наматывали на нее письмо. Конверты также расклеивали на сухом пару. Не вызывали затруднения и пакеты с сургучными печатями. Русская полиция издавна использовала особый состав, позволявший скопировать любой штамп или печать. В процесс постоянно вносились новшества, и Столыпин как-то ходатайствовал о награждении одного из перлюстраторов орденом за изобретение технического устройства, облегчавшего вскрытие корреспонденции.

На просмотренной корреспонденции ставился маленький значок – «муха», на жаргоне перлюстраторов, чтобы письма не были вскрыты вторично на другом перлюстрационном пункте. Если содержание письма вызывало интерес, оно копировалось. Зашифрованные тексты направлялись в Департамент полиции, где трудился талантливый криптограф И.А. Зыбин. «Для Зыбина, – писал бывший полицейский чиновник М.Е. Бакай, – важно уловить систему ключа, тогда для него не составляет труда подобрать соответствующее значение для букв или цифр. Употребляемые шифры по произведениям писателей как то Некрасова, Пушкина, Лермонтова и многих других, даже иностранных, часто Гейне, Беранже, безусловно, все разбираются Зыбиным, ибо постоянная возня с шифрами по этим источникам изощрила его память, и иногда цифры сами по себе сразу дают ему указания на источник»^[235]. Зыбин уверял, что за многолетнюю службу он не сумел расшифровать только одно письмо, но это было в молодости, когда он не имел такого опыта. Криптография была для него страстью. Начальник одного из провинциальных охранных отделений П.П. Заварзин вспоминал, как к нему для дешифровки трудного письма командировали из столицы А.И. Зыбина. Он схватил текст как помешанный и углубился в лихорадочные расчеты, не обращая внимание на окружающих и даже не отдавая себе отчет в том, где он находится. Когда начальник пригласил гостя за обеденный стол, он пытался записать цифры на гладком дне тарелки, а потом начал делать заметки на собственных манжетах. Только справившись со своей задачей, он словно очнулся от сомнамбулического сна^[236]. Тексты, написанные невидимыми чернилами, проявлялись. Но поскольку химически обработанное письмо уже нельзя было послать по адресу, то приходилось писать заново и видимый и невидимый тексты. Виртуозным специалистом, способным подделать любой почерк, был В.Н. Зверев, которого С.В. Зубатов привез с собой из Москвы. Это была кропотливая работа, при которой учитывались качество бумаги, глянец, водяные знаки. Иногда приходилось посылать в другие города за тем сортом бумаги, на котором было написано письмо.