Исследование истории. Том I - Арнольд Тойнби

С другой стороны, каково было воздействие на судьбы османов, когда Тимур (Тамерлан) взял в плен Баязида Молниеносного (султана Баязета)^[247] на поле Ангоры^[248]? Эта катастрофа настигла османов как раз тогда, когда они собирались завершить завоевание главных сил православного христианства на Балканском полуострове. Именно в этот критический момент они были повержены на азиатской стороне Проливов нежданным ударом со стороны Трансоксании^[249]. Можно было бы ожидать полного обвала незавершенного здания Османской империи. Но фактически его не произошло. А полвека спустя Мехмед Завоеватель^[250] смог положить последний камень в строение Баязида, овладев Константинополем.

История неудачливых конкурентов Рима показывает, как сокрушительное поражение может придать общине силу для еще более целеустремленной деятельности, даже если за усилившимся сопротивлением следует дальнейшая неудача, вызывающая разочарование в поставленной цели. Поражение Карфагена в Первой Пунической войне побудило Гамилькара Барку на завоевание для своей страны империи в Испании, превосходившей империю, потерянную им на Сицилии. Даже после поражения Ганнибала во Второй Пунической войне карфагеняне дважды изумляли мир за те полстолетия, что предшествовали их окончательной гибели, — сначала той стремительностью, с которой они выплатили контрибуцию и вновь добились процветания своей торговли, а затем тем героизмом, с которым все их население, мужчины, женщины и дети, сражались и умерли в последней битве. Так же и Филипп V Македонский^[251], один из самых поверхностных вплоть до нашего времени монархов, лишь после своего сокрушительного поражения при Киноскефалах^[252] принялся превращать свою страну в столь грозную державу, что его сын Персей^[253] уже мог бросить вызов Риму без посторонней помощи и приблизиться к победе, прежде чем его упорное сопротивление было окончательно сломлено [в битве] при Пидне.

Другой пример того же рода, хотя и с иным исходом, предоставляют пять интервенций Австрии во время Французской революции и наполеоновских войн. Первые три интервенции принесли Австрии не только поражение, но и дискредитировали ее. После Аустерлица^[254], однако, она начала собираться с силами. Если Аустерлиц был ее Киноскефалами, то Ваграм^[255] стал ее Пид-ной. Однако, более счастливая, чем Македония, она смогла организовать еще одну интервенцию, победоносно закончившуюся в 1813 г.

Еще более поразительными являются действия Пруссии в ходе того же цикла войн. В течение четырнадцати лет, кульминацией которых явилась йенская катастрофа^[256], Пруссия проводила политику одновременно и поверхностную, и постыдную. За этим, однако, последовала героическая зимняя кампания при Эйлау^[257], а суровость условий, продиктованных в Тильзите^[258], лишь увеличила стимул, который впервые был придан йенским ударом. Энергия, пробудившаяся в Пруссии благодаря этому стимулу, была экстраординарной. Она возродила не только прусскую армию, но также и прусскую административную и образовательную систему. Фактически она преобразила прусское государство в сосуд, избранный для хранения нового вина немецкого национализма. Через Штейна^[259], Гарденберга^[260] и Гумбольдта^[261] она вела к Бисмарку.